Та пошла в дом, вернулась с полотенцем и мылом. Лев не сознался, что все это у него есть свое. Он умылся у колодца, заметил, что насос едва работает, сходил в туалет и причесался перед зеркальцем, прибитым к дощатой стене. Она накрыла стол на веранде, смотрела на него пристально, когда он шагал к ней через весь двор. Лев поднялся на крыльцо веранды, сделал вид, что не заметил ее взгляда, который его тревожил и вместе с тем льстил ему. Ее звали Маринела, и ей было около сорока лет. Брови едва различимые, губы почти в тон цвету кожи. А какого цвета ее волосы под платком, он мог только предполагать. Она одна управляется с хозяйством? Он никого тут не видел ни вчера, ни сегодня. Занавес из бусин на проеме двери не позволял заглянуть внутрь дома. Он спросил, одна ли она здесь живет, и она ответила, что муж работает в Италии, а дети уехали в город Яссы. После каждой фразы она делала небольшую паузу, как будто не сразу находила связь со следующей. Голос у нее был ясный, но все же в нем присутствовало достаточно темноты, чтобы слова отзывались эхом. Не одиноко ли ей, спросил Лев и тотчас пожалел о своем вопросе. Но она ответила, прямо, без колебаний: — Не более, чем всегда. Лев ел хлеб, помидоры, несоленый овечий сыр, пил кофе, который она принесла из кухни в небольшой кастрюле, каждый ее проход сопровождался перезвоном занавеса. Сама она не ела, только пила кофе, не отставляя чашку, а держа ее в руках. Но чтобы вот так разъезжать, тоже надо быть одиноким, сказала она с улыбкой, будто подвергая его проверке. Мол, есть люди, «care umblă cu cioara vopsită», «прогуливаются с какой-нибудь крашеной вороной», воображают из себя. Но он-то не разгуливал с крашеной вороной, у него она черная. Следующие дни вели его мимо пастбищ, кукурузных и конопляных полей. Он то и дело натыкался на стада овец; их шерстяные спины омывали его, как вода ручья, огибающая препятствие. Земля становилась более плоской, умножались фруктовые деревья. Это была Трансильвания. — Erdély, — говорил Имре по-венгерски. — Ardeal, — говорили его братья и сестра по-румынски. Лев знал эту дорогу по своим поездкам в Шессбург. Но ехать на велосипеде — совсем другое дело. Он видел разрушенные панельные дома, фабричные здания, явно заброшенные, ржавые подъемные краны и остановленные конвейеры, торчащие вверх фабричные трубы. Архитектура последних десятилетий выражала безутешное уныние; здания еще долго будут мозолить людям глаза своим прошлым. Но встречались и знаки пробуждения. Он видел дома, где построен только