догадаться; волосы доставали до плеч, все еще не определившись, стать ли им волнистыми или прямыми. Он смотрел на ее руки, на острые косточки запястий, на остатки краски под ногтями. Что-то как всегда, а что-то — новое. — Что ты здесь делаешь? — Предчувствие, — ответила Като. Она купила ему в билетном автомате проездной на неделю. Когда они проехали на трамвае (Като называла его «трам») несколько остановок, ему показалось, что улицы с их высокими ухоженными зданиями, магазинами и кафе длятся без конца. Он даже испугался, боясь заблудиться, потеряться, он замечал только ее; ее голос, непосредственную близость, естественность, с которой она говорила по-немецки; и хотя в поезде у него было достаточно времени, чтобы представить себе этот момент, который все-таки ускользнул от него, — он не понимал, каково снова увидеть ее через пять лет. Като проводила его к пансиону, заплатила за неделю вперед, хотя Лев отказывался (ей это удалось сделать, потому что в мгновение ока она заговорщически сблизилась с дежурной за стойкой), и Лев решил не пересчитывать франки в леях, это было бы слишком удручающе. Он погладил древесину, подумав: клен, ощупал закругленные края. Дежурная сообщила ему, когда завтрак, во сколько до отъезда надо сдать комнату для уборки, время работы ресепшен, все это медленно, будто он плохо соображал, и между делом раздавила моль, которая уселась на стойку. Като спросила, не поужинать ли им вместе, но он отговорился, сославшись на усталость. На прощание они обнялись, первым из объятий высвободился он. Его комната располагалась на третьем этаже. Он открыл дверцы шкафа, заглянул в выдвижные ящики стола, проверил матрац, включил и снова выключил свет, вышел на балкон. Потом разобрал свою сумку, долго принимал душ и лег в постель. По потолку комнаты пробегал свет фар. Через открытое окно слышался треск трамвайных дуг, на соседнем балконе разговаривала какая-то парочка. Город был ему чужой — в своей протяженности, упорядоченности, размерности, и он пытался успокоить себя мыслью, что повсюду действуют одинаковые законы. Есть время, сказал он себе, есть язык, понятный и тебе тоже, и никто не вышвырнет тебя только потому, что ты не один из них. Тем более — и это вызвало его улыбку — у него проездной билет на неделю. Из каждой страны, через которую проезжали Като с Томом, она присылала ему открытки, ее наклонный почерк заполнял всю оборотную сторону; дойдя до самого низа, она исписывала края, и он вращал открытку по часовой стрелке раз и другой, пока не доходил