— Это ж на каком складе у нас землянику выдают, причём свежую, чтобы такие ухабаки из неё нектар варили, — польстил я повару. На что тот, ухмыляясь в усы, ответил:

— То не выдають, то мы сами добывам.

— И где, если не секрет?

— А то надо у нашей дохторши спросить, Нины Павловны, да у ейной фельшерицы Жанны. Это они ещё на вчерашней днёвке добыли, пока вы усе дрыхли.

— Ну а чего тогда вчера кисель был? Да и потом чай.

— Это всё Жанка эта скаженная, прибежала с полным котелком ягод, говорит, дядя Петя добавь в компот, спохватала у меня ведро и убежала. Я было хотел сказать, что уже кисель заварил, да где там, только отвернулся суп помешать, а её уж и след простыл.

— Тогда причём тут компот? — недоумеваю я.

— А ты слухай и не перебивай старших. Раз девочки захотели кампоту, будет им кампот, чё мне жалко чё ли!

Повару было лет 38, скорее всего, взяли из запаса.

— Вот я и взял резервный котёл, убрал кисель, а на его месте вскипятил воду. И когда Нина с Жанкой притащили полное ведро ягод, я уж тот взвар доваривал.

Повар сладко потянулся, зевнул и продолжил:

— Потом снял с огня и разлил по термосам, ягоду уже дохтора сами добавляли. А знатный у тебя табачок артиллерист, — польстил мне хитрый Петруччо, — давненько я такого не пробовал, может, угостишь старика?

— Для доброго человека ничего не жалко, — порадовал я его, протягивая нераспечатанную пачку. Он повертел её в руках, рассматривая этикетку, и зачитал вслух название.

— Папиросы «Пушки». Ого, сам артиллерист, стреляет из пушки и курит папиросы «Пушки», — скаламбурил Пётр. Потом все нюхал пачку, никак не решаясь её открыть.

— Да ты не журись, а возьми всю пачку себе, я-то ведь не курю.

— Вот это уважил, так уважил, конечно, не беломор фабрики Урицкого, но тоже неплохой табачок.

— Ну, извини, беломор в наше сельпо не завозили, — ответил я, делая виноватую физиономию и разводя руки в стороны.

— И где же ваше сельпо находится? — отсмеявшись, спросил ушлый «главвар».

— В Зауралье, возле Кургана.

— А точнее.

— Деревня Куликово, Белозерского района.

— Ну, тогда дозволь представиться по полной форме: Добролюбов Петро Архипович родом с Суерки. — отрапортовал этот «гад», лыблясь во всю свою хитрую морду лица и вставая по стойке смирно.

— Сержант Доможиров Николай Никанорович — командир артиллерийского расчёта! — представился я в ответ, отдавая воинское приветствие. И тут же уже хором:

— ЗЕМЛЯКИ!!! — мы кинулись обниматься и жать друг другу руки.

После такого представления ни о каком шапочном знакомстве не могло быть и речи, и мы проговорили до самого окончания привала. Естественно, я больше слушал, чем говорил, и в результате узнал много нового и полезного. Оказалось, что Пётр воевал с нашим комбатом ещё на Хасане, получил там ранение и был комиссован. А в солдаты попал ещё в гражданскую: сначала его забрили колчаковцы, и с ними он дошёл до Уфы, был ранен и после излечения отступал до города Челябинск, где был распропагандирован большевиками и вступил в Красную армию. А когда гнал бывших сослуживцев на восток и, проходя по родным местам, узнал, что вся семья умерла от сыпного тифа, то на родину решил больше не возвращаться и остался в кадрах. Последним местом службы была должность старшины пулемётной роты и бои на озере Хасан, где отражая психическую атаку японцев, Петро и был ранен, но от пулемёта до конца боя так и не отошёл. Ещё я узнал, что наш комбат — майор Селиванов Михаил Никифорович командовал полком, отличился в боях с японцами и был представлен к награде, но не повезло, попал под следствие. А дело было так.