— Пожар! Пожар!

В соседнем доме хлопнули ставни, истошным голосом завыла женщина, подхватывая мой крик:

— Пожа-а-ар!

В отблесках горящего факела мелькнуло растерянное лицо Мартина. Я махнул клевцом, Мартин отшатнулся и рванул в темноту улицы, кабаны метнулись следом, бросив своего лежать на дороге.

Я стукнул кулаком в ворота:

— Гуго, открывай, это я, Дмитрий… Э-э… Вольгаст. Они ушли.

Загремел засов, одна створка со скрипом приоткрылась.

— Господин, вы?

— Да, да, голос не узнаёшь? Как мама?

— Всё хорошо, никто не пострадал. Один пытался открыть ворота, но я его встретил.

— Где он? Живой?

— Дышит пока. Я его к конюшне отволок.

— Тащи светильник, надо поговорить с ним.

Гуго метнулся в дом и вернулся с жировой лампой.

— Туда, господин, — указал он.

Человек лежал возле стены, гамбезон справа был вспорот рубящим ударом, порез пропитался кровью.

— Священника, — простонал человек, когда я встал над ним. — Прощу вас, господин Вольгаст…

Это был один из двух наёмников Мартина, кажется тот самый, у которого я забрал клевец. Исповедоваться захотел.

— Когда идёшь убивать чью-то мать, — медленно сквозь зубы процедил я, — нужно заранее договариваться с Богом о прощении. А теперь придётся договариваться со мной. Отвечай, мразь, какого хера Мартин нацелился на мой дом?

— Деньги, господин Вольгаст… это всё деньги. Сеньор де Сенеген ваш единственный наследник. Мастер Батист готов дать за дом хорошую цену.

— Сколько?

— Не знаю. Но очень много. Очень. Господин Вольгаст, умоляю, священника…

— Ясно. Отца тоже вы убили?

— Не мы, люди Жировика. Орли… Сеньор де Сенеген нанял их. Они убили вашего отца, а потом слуг, которые с ним были. Это чтобы… чтобы подумали на них. Тела отвезли подальше и зарыли.

— Жировик в курсе ваших деяний?

— Нет… не знаю… Он никогда не подходил к сеньору… говорили только с кабанами, больше ни с кем. Священника, пожплуйста…

Голос наёмника становился тише, дыхание сбилось, изо рта вырывались хрипы. Не жилец. Гуго посмотрел на меня.

— Позвольте, я выволоку его на улицу? Если он подохнет здесь, придётся тратиться на похороны, а так забота города будет.

Я кивнул: волоки. Мелькнула мысль, дескать, перевязать, вдруг выживет, но тут же ушла. Он в наш дом не с подарками приходил, так что всё честно.

— Только забери оружие и пояс. Они твои. Хочешь продай, хочешь пользуйся. И обувь сними. Хорошая обувь, не надо оставлять её могильным червям.

— Спасибо, господин.

Темнота таяла, небо уже не казалось чёрным, а звёзды яркими; очертания крыш и церковных башен проступили отчётливее. С улицы доносились крики, и с каждой минутой становились громче. Я вошел в дом. Мама сидел у камина, на столе горела сальная свеча.