День после такого утра прошел не в пример прежним. На бараках Барна обступили в первую же минуту, каждому требовалось потрогать и непременно услышать клац, и Барн не жадничал. Штуку свою Рей упорно называет протезом или вставной челюстью, мужики же с ходу окрестили ее клешней, и прозвище прилипло намертво, почище чешуек. Бьёрн вышел из-за секции, глянул, хмыкнул, и за день улыбнулся больше, чем за всю прошлую неделю.

Конфуз случился один, зато громкий, Барн придержал жердь для обрешетки, задумался о своем, культя сработала по старой памяти, и жвала перерубили ее играючи, только половинки брызнули. Мужики грохнули, Бьерн жердями не попрекнул, невелика потеря, а Барн покраснел и пообещал себе впредь думать о жерди, пока держишь жердь.

Рей утром обмолвился, что дольше всего промучился не с силой, а с ее удержанием, внутри для того наворочена система из кучи волосков и какой-то изоляции, и чем крепче жмешь, тем больше волосков вступает в дело. Из объяснения Барн не запомнил ровным счетом ничего, но главное уловил и так: хочешь держать бережно, жми бережно. К обеду жвала уже брали хоть гвоздь, хоть целое бревно, не оставляя даже вмятины, а по надобности перекусывали что велят, и мужики мигом выдумали забаву, тащить ему всякий хлам на пробу.

Один из плотников покрутил в руках запасные насадки, дождался затишья и уточнил, обязательно ли для такой руки отрубать свою, или можно как-то договориться.

— Так-то я готов, — добавил мужик, — но вдруг есть варианты попроще… — Шутил он или нет, Барн так и не разобрал, лицо больно серьезное было.

Домой он возвращался в сумерках и нес новую скобу, выпрошенную у Ольда. Рей же велел, и попробуй тут не почини. Устроился у двери, зажал скобу клешней, примерил к косяку, да так и держал, пока свободная рука наживляла и загоняла клинья. Молоток стучал ровно, жвала не дрогнули ни разу, и за этим занятием его застал выспавшийся Гарт, уже в полном облачении, ему заступать на стену.

Брат постоял за спиной, понаблюдал, потом взялся за скобу и по-хозяйски подергал.

— Крепче прежней, братец. — Он задержался еще на минуту, смотрел, как Барн добивает последний клин, одна рука держит, вторая бьет, и улыбку уже не прятал.

Потом поправил на плече укороченное утренним происшествием копье и зашагал к стене. Барн клацнул ему вслед жвалами, сам же первый и усмехнулся, дурость, конечно, но хорошая, давно такой не было.

В доме ждала недоеденная утренняя курица, а в голове, пока он собирал на стол, уже строились планы на завтра. Планов набралось порядочно, и каждый теперь был на две руки.