— Весь в отца, — повторила она утреннее, только теперь не походя, а глядя прямо на него. — Тот тоже был упрямый, если знал, что прав, хоть кол на голове теши…
Сурик слушал, боясь спугнуть. Мать про отца рассказывала редко, и каждую такую историю он прятал туда же, куда она прятала медяк, на самое дно.
— Совсем мастером стал, — добавила она тихо, уже не ему, а куда-то в сторону печки, и Сурик уткнулся в миску, чтобы не выдать, до чего ему от этих слов тепло.
Голос у отца он, если честно, помнил уже плохо, скорее интонацию, чем слова. А упрямство, выходит, тело помнит за него. И пусть помнит, такое наследство Сурика устраивает.
Перед сном он вышел на крыльцо. Деревня лежала в редких огоньках, над стеной перекликалась стража на вышках, слов не разобрать, но по голосам спокойно. Где-то там, за частоколом и дальше, за лесом, мастер гонялся за своим гнилоходом, и Сурик мысленно пожелал гнилоходу держаться, сколько сможет, все равно ведь не поможет. Пусть возвращается скорее. Без него тут, конечно, справляются, но с ним интереснее.
Засыпал Сурик уже с цифрами. Прикидывал, сколько кирпича может уйти на горн о котором рассказывал Рей, если класть по-хорошему, со сводом и трубой, получалось прилично, и получалось заодно, что глину надо начинать возить уже завтра, а то никаких запасов не хватит, хоть сколько налепи. Вот и начнем. Мастер вернется, а горн вот он, только сложи, кирпич имеется.
Также уже будучи в полудреме Сурик подсчитал свои медяки, прикинул, сколько ему еще копить на дом для мамы, который она заслужила. Или не покупать, а построить? Теперь-то это ему под силу…
Глава 5
Молчали мы долго и по разным причинам, я прикидывал, как эту громадину ловить, а Кейн, подозреваю, прикидывал, как меня отсюда увести поскорее. Гнилоход тем временем никуда не торопился, выбрался на середину низины и встал, пережидая что-то свое, потом качнулся, переставил корни на полшага и замер снова. Земля отзывалась на каждую такую перестановку едва заметным вздрагиванием, с ближних стволов сыпалась труха, и по черным болотцам между кочками расходились круги.
Передвигался он вообще занятно, никакой ходьбы в человеческом понимании, скорее медленное перетекание. Щупальца стелились впереди по земле, ощупывали кочки, пробовали на вес поваленные стволы, и только следом, убедившись в надежности дороги, подтягивалась сама туша. Иногда все это хозяйство разом застывало, будто кто-то внутри прислушивался, и чем он там слушает, вопрос отдельный, я бы за ответ приплатил.
До первого помеченного дерева гость добирался, наверное, четверть часа, зато дальше началось то, ради чего стоило отсидеть себе все, что можно отсидеть. Щупальце поднялось по стволу, примерилось и принялось шкрябать по деревьям, причем довольно сильно. Вместе с корой снималась и наша приманка, и все это добро аккуратными порциями отправлялось в ближайшее дупло. Работал он чисто, ничего не ронял и лишнего не рвал, а живую древесину под корой не трогал вовсе, и от махины таких размеров подобной деликатности ожидаешь в последнюю очередь.