Побежал я туда, и вопрос с пустыми улицами закрылся по дороге сам собой, народ весь оказался здесь. Толпа стояла плотным полукругом на почтительном отдалении и завороженно наблюдала. Впереди громоздился Хорг со скрещенными на груди руками, рядом пристроился Корш и щурился, что-то прикидывая, и даже Кейн торчал в первом ряду без дела, просто стоял и смотрел. И это тревожило посильнее трясущихся веток, уж если Кейн не соображает, что предпринять, значит, дело дрянь.

— Ты-то чего стоишь? — поинтересовался я у охотника, протискиваясь вперед.

— Жду, пока ты чего-нибудь придумаешь, — невозмутимо отозвался тот. — Потом буду тебя вытаскивать.

В лагере тем временем кипела бодрая бестолковая суета, солдаты бегом оттаскивали от дерева мешки, а двое волокли к телегам котел прямо с кашей, и каша на бегу плескала им на сапоги. Еще один боец прижимал к груди ворох одежды и затравленно озирался, ребята уже усвоили, что гардероб у этой твари идет в меню сразу после нужников.

— Чего он трясется-то? — уточнил я у мужиков.

— А пес его знает, — откликнулся ближний, не отводя глаз от дерева. — С утра стоял как стоял, потом заколотило. Ему и навозу свежего поднесли, не берет.

— Может, замерз? — предположили из-за спин.

— Лето на дворе, чего ему мерзнуть.

— Так голый же стоит, кору сам с себя поободрал…

— Мужики, я понял! — ахнул кто-то слева и даже палец поднял. — Чихнуть он собирается! Вот чувствую, сейчас ка-ак чихнет!

— И чего?

— Как чего? Ты припомни, чего он в себя за неделю натаскал. Вот этим всем и обрызгает, у него ж накопилось!

Довод дошел до каждого, толпа качнулась и принялась расступаться, без давки, но шустро, задние сделались передними, а самые сообразительные сразу оказались за телегами. Хорг с места не двинулся, предположений он не высказывал, не его это жанр, только бороду жевал и мрачнел с каждым толчком земли.

А дерево уже ходило ходуном, по стволу снизу вверх катились волны, кора вспучивалась пузырями, в дуплах свистело, и в глубине нарастал ровный торжественный гул. Я подошел поближе к Хоргу, думал внимательнее рассмотрю что там происходит, дрожь отдавалась уже в пятках, и тут рвануло.

Вспышка ударила по глазам, в грудь толкнуло теплым, толпа дружно охнула и присела, а сверху еще долго сыпало трухой и кусками коры. Глаза я протер одним из первых и обнаружил, что дуба больше нет. Посреди разлапистой кучи обломков сидела, расправляя мятые крылья, огромная коричневая бабочка, и была она прекрасна.

Ладно, вру, про прекрасную я погорячился, вблизи она смахивала на обычную платяную моль, только раскормленную до размеров амбара: толстая мохнатая тушка да широченные крылья без единого узора. Окрасом она пошла ровно в ту дрянь, из которой вылезла, и красавицей такую назовет разве что другой гнилоход, и то с голодухи.