После такого умственно-физического труда проспал я, насколько понимаю, плюс-минус весь день и большую часть ночи следом. Прошлый рекорд, с вечера до середины дня, пал и даже не сопротивлялся. Сейчас навскидку часов пять утра, на улице светлеет, прохладно, деревня досматривает последние сны, и мне бы радоваться свежей голове, только в ней теперь сидит одна гнилобабочка, а ладони до сих пор помнят ту хватку.

Организм между тем прозрачно намекнул, что после таких подвигов положено питание. Трактир у нас все еще стоит запертый, хозяин как укатил в город, так и с концами, зато возле крыльца в любую рань найдутся энтузиасты с котлом, готовые за медяк-другой навалить полную миску прямо с огня.

Цена справедливая, выходит у них наваристо, вкусно, грех за такое не заплатить. Откуда мясо и почем, я не интересовался, но скорее всего староста отпускает из общественных погребов, мясо у нас после штурма общее, стало быть, и выручка расходится на деревенские нужды. Ну а медяк, что набегает сверху, оседает в карманах энтузиастов, и это по-своему тоже справедливо, предприимчивость должна кормить.

У котла этим утром заправляла тетка в чистом переднике, кажется, из тех, что раньше крутились у трактирщика на подхвате. Хозяйство поставлено серьезно, два котла, черпак, стопка мисок, и подоспел я к самому открытию.

— О, работничек! — обрадовалась она мне, как родному. — Чего накладывать? Есть каша, есть похлебка мясная, густая, ложка стоит.

— А что посоветуешь?

— С утра кашу бери, — тетка с гордостью огладила крышку второго котла. — Вот только-только сварила, как раз для самых трудолюбивых. Похлебку мужики к обеду разберут, ей спешить некуда.

Спорить с человеком, у которого в руках черпак, себе дороже, да и не хотелось. Каша оказалась рассыпчатой, с маслицем, в этой жизни я такую ел раза два, и оба по большим праздникам. Хотя праздников тут не было пока, но когда ешь такое — любой день станет праздничным.

— Крупа-то откуда? — не удержался я, отскребая дно. — Она ж у нас нынче наперечет.

— Староста расщедрился, — тетка понизила голос, но так, чтобы слышала вся улица. — Ему сегодня поставку обещали, вот он из своих и отсыпал, на черный день держал. Деревенские-то запасы еще перед штурмом подчистую выгребли, сам знаешь. Отсыпал, говорят, а лицо такое, будто зуб ему дергают. От сердца отрывал, сразу видно.

Доел я до блеска, отсыпал медяков чуть сверх уговора, сдал миску и отправился осматривать владения, раз уж поднялся раньше всей деревни.

Осмотр начался со стены, там, грохоча на стыках, неслась вагонетка, стражники стояли на ней битком, плотной кучкой, держась друг за друга, еще двое толкали ее сзади из последних сил, а внизу вдоль частокола бежал Гундар и орал так, что с ближней крыши снялись воробьи.