Первым делом окинул взглядом лагерь солдат, и зрелище это немного удивило. Этой ночью там, судя по всему, не спали, а спасали пожитки. Уцелевшие шатры сложили и перенесли подальше, склад разобрали до последнего мешочка.

Скарб лежит на телегах, только вот уходить никто не уходит, приказа-то не было. Стоят собранные, на всякий случай, ведь если гнилоход опять отправится искать себе пропитание, все хозяйство можно будет быстро убрать с его маршрута. Здравый подход, одобряю, быстро учатся ребята.

Следом взгляд зацепился за пчел, вернее, за столб силы, над которым вовсю сновали медоноски. Вчерашнее переселение вышло экстренным и, можно сказать, временным. Вообще странно, что они не заняли столб сами и пришлось их туда везти, хотя кто знает, может, королева перед дорогой настрого запретила занимать чужие постройки без разрешения хозяина.

В любом случае сам колодец на полноценный улей не тянет, внизу у сердца спрячется принцесса, вокруг нее поместятся медоноски. Пчелохорги засядут где-нибудь наверху, и на этом, пожалуй, все. Воска с медом там битком, свободного места нет, и живут они сейчас как в муравейнике.

Пчеловоины вон снаружи сидят, и вовсе не из дозорных соображений, просто бойцы такого калибра протискиваются внутрь впритык. Правда, к этому утру им уже слепили из воска отдельные площадки, и устроены они вполне удобно, сверху козырьки, дождь не страшен, в общем, о своих там заботятся как надо. Мне даже стало слегка стыдно, у пчел каждый боец за одну ночь получил по личной веранде с навесом, а у меня Больд спит на голой земле в обнимку с ванной.

Так вот, пчелы — это, конечно, интересно и важно, только до меня наконец начало доходить, отчего вокруг такое умиротворение.

— Больд… — Я толкнул здоровяка в плечо, подождал, потолкал еще. — Больд! — пришлось прибавить голоса.

— Да не сплю я, — пробасил он после добрых пяти минут расталкивания. — Просто отвлекся немного, задумался.

— Это хорошо. А вот тебе новость: гнилоход доел! — указал я на дуб возле вычищенной выгребной ямы.

И действительно, щупальца он втянул все до единого, стоит теперь ровно и только подрагивает потихоньку. Переваривает, стало быть, перемешивает содержимое и измельчает то, что не развалилось само. Всё вкусное и полезное при этом уходит в него без остатка.

Об устройстве этого красавца я за дорогу передумал немало, наблюдений набралось достаточно, и вывод напрашивается простой — пищеварение у него попросту вывернуто наружу. Кожа выделяет слизь, слизь расщепляет все мертвое до состояния жижи, а дальше та же кожа впитывает готовое. Расти он при этом особо не растет, значит, все съеденное уходит в энергию, на передвижение и на дальнейшее переваривание всего сущего.