Посидел ещё немного, посмотрел, как Сурик подкидывает дрова в горн, уже увереннее и без суеты. Поболтали о всякой ерунде, мальчишка оказался не таким уж молчуном, просто раскрывается не сразу. Спрашивал, откуда я столько всего знаю про огонь и глину, и пришлось отвечать уклончиво, мол, Хорг научил. Ложь, конечно, но объяснять четырнадцатилетнему пацану теорию реинкарнации в деревне на краю опасного леса показалось несколько неуместным.

Впрочем, вскоре разговоры иссякли, а безделье начало давить. Угольная яма загерметизирована и не требует внимания до утра. Горн тоже пока на стадии просушки, Сурик справляется. Глина в ведре вообще сохнет сама по себе.

Посмотрел на солнце. Ещё высоко, до вечера далеко… Выходные удаются на славу, надо заметить, прямо лежу тут весь расслабленный, ни забот, ни хлопот. Ага, как же. Два костра горят одновременно, помощник трясётся над каждым поленом, глина сохнет в ведре, а я маюсь от скуки.

— Ладно, дальше сам. — поднялся, отряхнул штаны и подошел к Сурику, — Следи внимательно, и если что, вспоминай, что я рассказывал. Скоро дым посветлеет, и тогда начинай добавлять понемногу. Ну а я буду неподалёку, наверное.

Похлопал мальчишку по плечу и двинулся прочь с участка. Не просто так, конечно, а с вполне конкретной целью. Если уж выдалось свободное время, грех не потратить его на единственного человека в деревне, который знает об Основе больше всех, и при этом делится знаниями исключительно в форме оскорблений.

Эдвин обнаружился у себя в огороде, среди зарослей, которые обступали его покосившийся домик. Старик копошился возле грядки и во весь голос обсуждал что-то с ромашкой. Причем обращался он к ней по имени и, судя по интонации, отчитывал за какие-то личные прегрешения.

— … и если ты ещё раз повернёшься к солнцу задом, я тебя выкопаю и пересажу рядом с крапивой, поняла? — Эдвин погрозил цветку пальцем, и голос его был таким серьёзным, будто ромашка действительно провинилась и рискует получить взыскание.

Что она ему отвечала неизвестно, но даже если молчала, Эдвина это ни капли не волновало. Общению он предавался с полной самоотдачей, и прерывать его явно было чревато последствиями.

— Эдвин! — окликнул негромко, стараясь не спугнуть ни старика, ни ромашку.

Дед шикнул, не оборачиваясь, и прислонился ухом к цветку. Замер, будто действительно вслушиваясь, и просидел так добрые пять минут, время от времени одобрительно кивая и бормоча что-то невнятное. Пришлось ждать, топчась у забора и борясь с желанием окликнуть погромче. Терпение, терпение и ещё раз терпение, а то прилетит навозом, и будет совсем уж не тот эффект, на который я рассчитываю.