— А ты? — Кантор старался оставаться невозмутимым, но ехидство лезло из него, как солома из драного тюфяка. — Все-таки пришел на подпевки пробоваться?

— У меня хоть голос есть. А ты на что рассчитываешь?

— Уж не на Ольгину протекцию, это точно.

— А что, прелестная нимфа решилась похлопотать за тебя вторично? После того как ты в прошлый раз опозорился?

Кантор презрительно фыркнул:

— Человек, ворующий чужие песни, говорит мне что-то о позоре?

— Когда в ответ на прямой вопрос вспоминают сплетни и наветы десятилетней давности — значит, по сути вопроса ответить нечего.

— Ага. А когда вспоминают твои давние грешки, проще простого объявить их наветами в надежде, что за десять лет об этом забыли. И совать девушке фиалки, прикидываясь невинной жертвой клеветы.

— Разумеется, пугать девушку выдумками о приходящих во сне покойниках — это и порядочнее, и требует больших интеллектуальных усилий. Плохо же ты знаешь Ольгу, если думаешь, что она поверила.

— Плохо ее знаешь ты, если думаешь, что ее доверие к твоим жалостливым сказочкам продлится долго.

— Куда уж мне, глупому и бездарному! Кто ж меня научит так красиво шататься и падать в обморок, чтобы девушки мне кофе в постель подавали!

— Да я б тебя хоть сейчас научил, — обозлился Кантор. — Дело нехитрое, один удар по черепушке — и тебе не только кофе, но и судно будут подавать в постель. Только боюсь, загордишься.

— Не бойся, изображать из себя героя войны не стану.

— Да уж, сочувствую. Какая жалость, что все знают, где ты на самом деле провел последние три года! И не соврешь ничего стоящего! А как бы красиво смотрелось! Сколько всего интересного можно придумать!

— Мне и так есть чем гордиться и за что себя уважать. А хвастаться кучей трупов за своей спиной — удел недоразвитых отморозков.

— Ах, мы тонкие гуманисты, и подобные грубые вопросы предпочитаем сваливать на папеньку! Где же он теперь? Что ж он не велит своим верным орлам набить мне морду и запереть в кутузку за то, что птенчика обижаю?

Ага, сволочь, вот оно, твое больное место, злорадно подумал Кантор, наблюдая, как оппонент меняется в лице и судорожно переводит дух. Зря ты ввязался в эту перебранку. Я о тебе знаю куда больше, чем ты обо мне, а фантазия у нас примерно одинаковая.

Единственный невольный свидетель их ссоры, тот самый тихий парнишка, отодвинулся как можно дальше, отвернувшись и зависнув на краешке стула, но по пылающим ушам было видно, что он все слышит.

— А тебе там так понравилось? — процедил Артуро, найдя наконец, что сказать. — Назад тянет? Не можешь забыть большой и чистой любви с соседом по камере?