— Моё лицо, сэр, лучшее объяснение.
Мужик был опытным, этого не отнять. Обычно мне дают больше двадцати из-за роста и черт лица, но тот сходу назвал меня «пацаном». Действительно, мне всего восемнадцать лет и четыре месяца. Однако, бармен был слегка подслеповат, так что ему пришлось сощуриться, придвинувшись ко мне через стойку. Я честно и прямо глядел на него в ответ, не подавая виду, что учуял нехилый перегар.
Долго это не продлилось.
— Иисусе, я знаю эту рожу! Ты же копия нашего чертова Хаугена, малыш!
А вот и одна маленькая разгадка тайны, ради чего я жарился в автобусе несколько часов, чтобы оказаться в самой заднице мира. Видите ли, меня здесь сделали, причем один из производителей весьма известен на весь округ Полк. Настолько известен, что оживившийся бармен, плеснувший во вновь врученный мне графин воды со льдом, вышел из своего заведения, оставив мутного парня в черной бандане на хозяйстве. Через десяток минут он вернулся, таща на прицепе мутную, вялую и похмельную личность лет двадцати-тридцати, заросшую и грязную как сатана.
— У сына Пита меняют на тачке колеса, — невнятно пояснил бармен, — Так что тебя отвезет Микки. За это я ему прощу часть счета. Удержишься на мотоцикле? Да куда ты денешься. И забери свои пять баксов. Меня народ заплюет, если узнает, что я у парня Эрика взял деньги за…
— Нет, сэр, — встал я со стула, поправляя сумку, — Если заберу, то останусь «парнем Эрика». Такого добра мне не надо, тем более что вы меня дважды выручили. Спасибо вам.
— Красава! — прохрипел человекообразный Микки, хлопнув меня по плечу и обдав далеко не приятными запахами, — Мужик!
Если бы в моем желудке болталось что-то существеннее съеденного еще в Милуоки бургера — оно бы оказалось на Микки в тот же момент. Сомневаюсь, что это бы его испортило еще сильнее.
— «Соберись, тряпка!», — рычит на меня внутренний голос, вынуждая сглотнуть и повиноваться. Дело ведь говорит, иначе какой я мужик.
За эту мысль пришлось цепляться довольно долго, пока указанный персонаж вез меня в Хейзелвуд на мотоцикле, так что мне пришлось и цепляться за него, и продолжать познавать богатый мир запахов этого Микки, позиционировавшего себя как байкера. Но я был не в претензии. Двадцать пять миль от магистрали до города под таким солнцем? В черных шмотках?
Я бы сдох. На третьей миле.
Городок сам по себе устроился чрезвычайно удобно. Отгородился излучиной реки от внешнего мира, прижался «задом» к холмистым лесам, испещренным карстовыми пещерами, завел несколько доходных производств, перерабатывающих продукцию местных фермеров, а затем сказал всему остальному миру отвалить. Так и застыл во времени, варясь в собственном соку, тихий, сонный, покрытый зеленью, не имеющий ни до кого дела. Еще бы, тут даже фермерской молодежи негде было пошалить, разъезжая с громкой музыкой или стреляя в воздух. Два моста и одна железнодорожная переправа — всё, что соединяет Хейзелвуд с миром.