Анна уставилась на Нину, не веря своим ушам. Разум отказывался принимать услышанное — как такое могло быть правдой?
— То есть он завоевал целое княжество ради одной девушки? — её голос дрогнул, выдавая смятение.
Нина улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у многих мужчин подкашивались колени. В её глазах плясали лукавые искорки.
— Я ведь говорила, что женщины могут властвовать над мужчинами. Ради нас они готовы на всё, — прошептала она, наклонившись к Анне так близко, что её дыхание щекотало кожу, вызывая мурашки, бегущие вдоль позвоночника.
Затем она отстранилась, оставив после себя лишь лёгкий аромат жасмина и невысказанный вопрос в воздухе. Анна невольно вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах.
Нина наблюдала за ней из‑под длинных ресниц, на губах её по‑прежнему играла соблазнительная улыбка — улыбка женщины, знающей цену своим словам и их воздействию.
***
Три дня гарем жил в вихре приготовлений. Воздух пропитался ароматом благовоний и нервным предвкушением: девушки репетировали танцы, оттачивая каждое движение до совершенства, другие — выводили мелодии, проверяя, не дрогнет ли голос в ключевой момент. Шёпот, смех, торопливые переглядывания — всё сливалось в единый гул, подобный пчёлам, готовящим мёд к сроку.
И вот настал час.
Торжественные трубы прорезали тишину, словно клинки, рассекающие завесу обыденности. Звук раскатился по залу, заставляя сердца биться чаще, а дыхание — замирать.
Первыми вступили махирад Садише и её верная Рунна. Мать Повелителя двигалась с царственной неспешностью, но взгляд её — острый, придирчивый — мгновенно охватил всё пространство. Она замерла на миг, оценивая каждую деталь: расположение ковров, блеск светильников, позу девушек. Наложницы затаили дыхание, словно птицы, застигнутые грозой.
Наконец Садише кивнула — едва заметно, но этого хватило, чтобы по залу прокатилась волна облегчения. Она прошествовала к своему месту — рядом с троном Повелителя — и опустилась с достоинством, не терпящим возражений.
Чуть позже появилась Бильшияр.
По нерушимому этикету двора последним входил тот, чьё положение считалось наивысшим. Это был не просто порядок — молчаливая иерархия, выгравированная в самом ритме шагов, в паузах между появлениями, в едва уловимых поклонах.
Этот поступок стал безмолвной декларацией: старшая наложница более не желает скрывать, что видит свой ранг превыше даже материнского достоинства владычицы дворца. В её запоздалом появлении читался вызов — тонкий, но отчётливый, как лезвие, спрятанное в складках шёлкового одеяния.
Тишина зала, казалось, сгустилась, впитывая невысказанные слова. И каждый, кто присутствовал, понял: это не просто нарушение этикета. Это — заявление о притязаниях.