Девушка разомкнула объятия, отстранилась. В её глазах вспыхнул недетский вызов, но она лишь поджала губы — точь‑в‑точь как недавно сама Садише — и, не проронив ни слова, отошла от отца. Плавно опустилась рядом с матерью, словно пыталась укрыться в её тени.
— Не нужно ругать её, мама, — Повелитель мягко, но твёрдо вступился за дочь. — Нет ничего плохого в том, что девочка так сильно любит своего отца.
Садише лишь метнула в сына взгляд — многозначительный, полный невысказанного упрёка. Затем, чуть склонив голову, обратила взор на Бильшияр.
— Где бродит твой сын, Бильшияр? — вопрос прозвучал как удар хлыста. — Неужели возвращение старшего брата не стоит его внимания?
Джихиньяр нахмурил брови. В его глазах мелькнуло раздражение — он явно не одобрял тона матери, но перечить ей не смел. Возвращение Одаша в столицу было её идеей, её волей, и Повелитель, как ни пытался, не смог этому воспротивиться.
— Мензин Одаш Баладжар! — громогласно возвестил евнух.
И в зал вступил он.
Мензин Одаш…
Он был живой копией отца — такой же высокий, широкоплечий, с благородной статью, будто высеченной из цельного камня. Тёмные волосы коротко подстрижены, открывая чёткий овал лица. Глаза — глубокие, тёмные, обрамлённые длинными, пушистыми ресницами. Квадратный подбородок, упрямый, почти дерзкий, не терял своей выразительности даже под лёгкой щетиной.
Одаш был красив — по‑мужски, резко, без намёка на изнеженность. И потому неудивительно, что Тамиша смотрела на брата с восторгом, от которого её глаза сияли, как звёзды в полнолуние.
Но Анна, наблюдавшая за этой сценой, невольно содрогнулась. В этом взгляде было что‑то большее, чем простая сестринская любовь — нечто тревожное, запретное, скрытое под маской невинного восхищения.
Анна подметила то, что резануло взгляд своей откровенной неестественностью: Тамиша оказалась едва ли не единственной, кто искренне обрадовался появлению старшего сына Повелителя. В её глазах вспыхнул неподдельный восторг, словно приход Одаша озарил её мир новым светом.
Садише выказала хотя бы тень участия — её лицо на миг смягчилось, но это была вежливость, отточенная годами правления, а не тепло родственной привязанности.
А Бильшияр… О, её реакция была красноречивее любых слов. Лицо исказилось так, словно она разом проглотила дюжину лимонов — каждая черта скривилась в нескрываемой неприязни.
Но хуже всего было то, как повёл себя сам Повелитель. Джихиньяр попросту проигнорировал появление сына. Даже когда мензин Одаш приблизился и склонился в почтительном приветственном поклоне, Повелитель не удостоил его даже мимолетного взгляда. Будто перед ним стоял не родной сын, а пустое место.