Как же хреново-то…

Убил бы за стакан воды.

Гудки шли долго, но Ланской не сдавался, и когда, наконец, в трубке раздалось настороженное:

— Слушаю.

Он наконец сказал то, что давным-давно должен был сказать:

— Вер…прости меня…пожалуйста…за все.

После некоторой заминки она ответила:

— Бывает, Коль. Но больше так не делай, пожалуйста. В следующий раз я просто не стану тебе открывать.

Внутри заломило еще сильнее.

Не от предупреждений относительно следующего раза — он этого и сам больше не допустит. Нет. А от того, что Вера даже мысли не допустила, что он мог извиняться за что-то другое. За то, что натворил раньше.

В этот момент Ланской с необычайной ясностью понял кем является для своей бывшей жены. Не лучшим, кто случался в ее жизни, и о ком она горевала долгими одинокими ночами. Не тем, кого она отчаянно мечтала вернуть обратно, и не тем, о ком на старости лет она скажет «а вот был у меня прекрасный мужчина…».

Все мимо.

Он стал просто человеком из прошлого. Предателем, от которого она больше ничего не ждала.

Оказывается, это тошно, когда от тебя ничего не ждут. Когда ты готов исправлять свои ошибки, а никому этого уже и не надо.

Опоздал. Так торопился что-то поменять в своей солидной жизни, обновить антураж и окружающих людей, что опоздал на самое главное.

— Вер… — начал было он, но не договорил.

Почему-то, когда надо, чертовы слова не лезли наружу, застревая поперек горла.

А она спокойно продолжала:

— К тому же тебе нельзя пить. Герман ведь предупреждал, что изжога обострится, будешь мучаться. Не забудь принять таблетки.

Ланской зажмурился.

Он выдворил ее из своей жизни, а она до сих пор помнила об этой дурацкой изжоге. О наставлениях лечащего врача. О таблетках.

Почему?

Почему Вероника только морщила нос, если речь заходила о здоровье и беспечно переводила разговор на что-то другое? А Вера до сих пор помнила о проблемах бывшего мужа?

Ответ ведь был на поверхности. Все это время он был на самом виду, но Ланской, уверенный в своей неотразимости, предпочитал этого не замечать.

Вере никогда не было все равно. Она заботилась, берегла, окружала теплом и уютом. А Веронике было плевать. И на него самого, и на его здоровье, и на его проблемы. Она просто использовала его, вот и все.

Как там она сказала? Обычные постельно-денежные отношения? На это он променял семью и женщину, которая его любила?

— Не забуду, — прохрипел он, отчаянно жалея, что нельзя повернуть время вспять.

Он уже не понимал самого себя, не помнил тех мотивов, которые заставили сломать прежнюю жизнь. Зачем это было нужно? Ради красивой картинки? Ради задницы в стрингах, и завистливых взглядов таких же старых пердунов, как и он сам? Какой во всем этом был смысл?