— Кормчий, — позвал Лыко, и в голосе его не было обычной ухмылки. — Ты это всё видишь?

— Вижу.

— И всё равно идём?

— Идём.

Лыко помолчал, переваривая. Потом кивнул, сплюнул за борт и сел обратно на банку, перехватив весло поудобнее. Рубец, сидевший рядом, посмотрел на обломки, потом на меня — и тоже взялся за весло, ничего не сказав. За ними подтянулись остальные.

Бурилом стоял на носу и смотрел туда, где рукав делал последний поворот перед тем, как река должна была раскрыть свою настоящую пасть. Лицо Атамана было спокойным. Напряжение выдавали только пальцы на рукояти топора. Наши шансы ему явно не нравились.

Прорва открылась за последним поворотом, и я понял, почему отсюда никто не возвращался.

Рукав, который до этого шёл ровно и широко, вдруг раздался в стороны, будто река разинула пасть. Берега разошлись на полверсты, а между ними лежало то, что язык не поворачивался назвать рекой. Это был живой, движущийся, меняющийся на глазах хаос. Водовороты крутились посреди русла, появляясь из ниоткуда и пропадая в никуда, а на их месте тут же вспухали новые, в другом месте. Песчаные косы выныривали из воды жёлтыми горбами, и пока я смотрел на одну, она оседала, размытая течением, а в двадцати шагах левее поднималась новая, которой мгновение назад не существовало. Камни-одинцы торчали из бурлящей пены. Вода разбивалась о них с рёвом, который я слышал ещё за излучиной, но принимал за ветер.

Я пустил Дар вперёд и похолодел.

Дно жило своей жизнью. Оно не менялось раз в сезон, как на обычной реке, где паводок намывает косы, а межень обнажает камни, — оно менялось прямо сейчас у меня на глазах. Песок полз по дну сплошным потоком, перекатываясь через камни и заполняя ямы, которые тут же размывались в другом месте. Течение металось — верхний слой тащил в одну сторону, нижний в другую, а между ними крутились невидимые жернова водоворотов, перемалывающие всё, что попадало внутрь. Стрежень, который я нащупал Даром, через десяток вздохов переставал существовать — дно под ним вспучивалось, и безопасная глубина превращалась в мель, а мель, по которой только что нельзя было пройти, проваливалась в яму.

Я видел дно, но толку от этого было, как от умения читать книгу, в которой буквы пляшут и меняются местами быстрее, чем успеваешь их разобрать.

— Мать честная, — выдохнул Гнус, и впервые за всё время, что я его знал, в его голосе не было ни тени балагурства. — Что это за дрянь, Ярик?

— Прорва, — сказал я.

Мужики на вёслах замерли, глядя на бурлящее месиво впереди. Водовороты крутились лениво и страшно.