— Заряжай.

Волк поднёс раскаленный «Зуб» к фитилю первого горшка. Восковая оплётка потекла, бечёвка взяла огонь. Волк подхватил шипящий горшок и вложил его в кожаное гнездо пращи.

— Пошёл.

Бурилом отвёл пращу далеко за спину, выкручивая корпус. Впереди, за горящими остовами флагманов, плотной кучей стояли малые княжьи суда. Огонь до них ещё не добрался. На палубах уже мелькали тени стражников, которые в панике пытались обрубить швартовы и оттолкнуться баграми от пылающих соседей.

— Ну что, суки, — выдохнул Атаман. — Постукаемся⁈

И ударил.

Жердь хлестнула из-за спины со свистом. Глиняный горшок ушёл по высокой дуге рыжей кометой и с грохотом обрушился на палубу ближайшей ладьи. Раздался хлёсткий взрыв. Толстые черепки брызнули шрапнелью во все стороны, щедро засеяв сухое дерево, канаты и людей раскалённой смолой.

На палубе истошно завопили. Кто-то, превратившись в живой факел, слепо метнулся через борт и с громким шипением ушёл под воду. Через три удара сердца ладья полыхнула от носа до кормы.

— Следующий! — рявкнул Бурилом.

Волк уже держал наготове второй горшок. Поднёс «Зуб», восковая оплётка брызнула горячими каплями ему на пальцы, но он даже не поморщился. Вложил в кожаное гнездо.

На берегу опомнились. Сквозь рёв пожара прорвался истошный крик:

— На воде! С реки бьют! Лучники!!!

Вода в двух шагах от «Плясуна» плюнула белым фонтанчиком — первая стрела ушла в молоко.

Бурилом не обратил внимания. Он перенёс вес, и жердь снова взвыла. Второй снаряд угодил точно в мачту соседней лохани, заливая огнём тех, кто пытался поднять парус. Третий лёг прямо в середину сбившихся в кучу судов.

Они работали споро, подсвеченные багровым заревом. Волк поджигал и вкладывал, Бурилом бил, отправляя горшки всем корпусом, с оттяжкой. Горшок за горшком.

Над лодкой с мерзким шелестом начало летать железо. Княжьи стрелки палили наугад, в спасительную тьму за границей света, из которой одна за другой вылетали огненные кометы. Очередная стрела со стуком вонзилась в борт лодки, в пяди от колена Волка. Тот только оскалился, вгоняя тлеющую кость в новый фитиль.

— Давай! — хрипел Атаман.

С каждым броском праща становилась всё тяжелее. Бурилом вкладывал в эти удары всю свою тяжесть, всю тёмную злость на князя и его шавок.

Шестой. Седьмой. Гавань превратилась в бурлящий котёл из огня, криков и кипящей воды.

После десятого броска правое плечо Атамана пронзила острая боль. Мышцу свело огнём так, что пальцы на миг разжались, и он едва не выронил пращу в воду…

— Меняемся! Ты бей!

Волк перехватил жердь. Бурилом присел к горшкам. Поджёг, вложил.