Гнус смотрел как Малёк дошел до кормы и перехватил потесь у Щукаря. Старик смотрел на пацана так, словно видел выходца с того света.
— Благодарю, — хрипло выдохнул Кормчий.
Щукарь лишь молча кивнул и поспешил вернуться на свое место на подхват.
Малёк навалился на рукоять обеими руками и погрузил лопасть в темную воду.
— Оба борта — навались! Ровный ход!
Вёсла ударили по воде единым слитным всплеском. Ушкуй дрогнул и рванулся вперед, во тьму, набирая ход.
Гнус пялился в настил и чувствовал как отступает липкий страх забитой дворняги. Тощий Малёк только что доказал им всем: не обязательно быть горой мяса, чтобы втаптывать врагов в настил. Не обязательно быть тварью дрожащей и глотать чужие зуботычины до конца своих дней.
Гнус повернул голову. Рыжий сидел на соседней банке, тяжело дышал и тоже смотрел перед собой. Они встретились взглядами и в глазах Рыжего Гнус прочитал то же самое понимание.
Чтобы выжить и перестать быть грязью под ногами «белой кости» и матерых речников, им нужно зубами держаться за Малька.
Глава 18
Золото купца, тяжесть серебра, Нету у ватаги ни двора, ни добра.
(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)
Ушкуй шёл вниз по течению под мерные всплески вёсел.
Ночь накрыла реку. Небо почернело, рассыпав звёзды мелкой крошкой. Луна ещё не показалась, только на западе тлела тусклая, как запекшаяся кровь, полоса заката.
Потянуло промозглым холодом. Весенняя река жалости не знает — встречный ветер сек наотмашь, пробивая рубаху и мясо до костей. Пальцы на рукояти потеси деревенели. Левое плечо под окровавленной тряпкой дергало ноющей болью, но я терпел. Только кошму достал и закутался поплотнее.
Я держал ладони на гладком дереве, сливаясь с рекой. Дар использовал вполсилы — не рвал жилы, чтобы не свалиться замертво, а лишь скользил по течению. Я «слушал» воду: дно под килем, напор струи, изгиб берега.
Всё тихо. Пока.
Вскоре река начала меняться. Незаметно для глаза, но Дар чуял гнильцу. Берега поползли навстречу друг другу, сдавливая широкое русло в темный каменный желоб.
Течение обозлилось. Вода пошла в накат, напористо толкая ладью в корму. Дно ощетинилось, подкидывая то песчаные горбы, то каменные россыпи. Иногда попадались клыки топляков.
— Левый борт — табань! — бросил я. — Мель по правую руку.
Я чуял этот песчаный язык в полусотне шагов впереди. Дно там резко шло вверх, готовое с ходу распороть брюхо груженому ушкую или намертво всадить его в песок.
— Левый борт! Табань! Правый — ровно! — тут же рявкнул Щукарь во всю луженую глотку. Старик взялся дублировать команды, чтобы больше ни одна падаль на настиле не посмела вякнуть, что не расслышала Кормчего.