— Река кривых рук не прощает. Еще раз хватка на весле ослабнет — я тебе обе кисти по самые локти отрублю. Чтоб больше не скользили. Ты меня понял?

Коренастый побледнел так, что шрам на губе стал казаться черным. Вся его напускная дерзость слетела в один миг.

— Понял, Атаман, — хрипло выдавил он и намертво вцепился в деревянный валёк.

Волк стоял рядом с Буриломом, сжав кулаки, но не проронил ни слова. Крыть было нечем. Атаман только что впрягся за свой корабль и за дисциплину, а против этого не попрешь. Гнус глянул на меня через плечо и радостно оскалился.

Я сделал вдох, загоняя остатки ярости поглубже.

Веди ладью. Ты только что показал им зубы, а вожак показал, что эти правила едины для всех.

Воздух на палубе аж звенел от напряжения. Разговоры сдохли окончательно. Слышался только мерный плеск воды, натужный скрип уключин да тяжелое дыхание мужиков. Иногда кто-то глухо кашлял или сплёвывал за борт, но голоса больше никто не подавал. Даже Гнус, который обычно любил перекинуться шуткой, теперь молчал, угрюмо налегая на весло в паре с мрачным Рыжим.

Вскоре река стиснула нас в своих объятиях еще крепче. Русло сузилось, берега придвинулись вплотную — до них теперь было не больше полусотни саженей. Течение набрало мощь, вода забурлила, подхватила ушкуй и понесла его вперед с такой дурью, что гребцам почти не приходилось рвать жилы — лишь подправлять курс короткими гребками.

Прибрежный лес стал гуще и чернее. Мохнатые лапы елей нависали над самой водой, почти касаясь глади. Их тени ложились на реку чернильными пятнами, сливаясь с ночной мглой.

Щукарь, улучив спокойную минуту, неслышно подошел к корме. Он оперся о борт рядом со мной и уставился в темноту.

— Тяжко тебе придётся, парень, — проронил он едва слышно, так, чтобы ветер унес слова прочь от чужих ушей. — Волк обиды не глотает и свора его не простит.

— Знаю, — коротко ответил я, не отрывая взгляда от реки.

— И что делать думаешь?

— Доживу до берега — там и подумаю.

Щукарь хмыкнул, качая головой:

— Лютый ты. Как волчонок, что на медведя скалится. Либо загрызешь, либо хребет тебе переломят.

— А ты на кого ставишь, дед?

Он помолчал, искоса буравя меня оценивающим взглядом. Потом криво, без веселья усмехнулся в бороду:

— На тебя, Малёк. Ты от рабской скамьи до кормила за три дня взлетел. Зубы прошел, людей сохранил. Крыва сломал, и Атаман тебе слова поперек не сказал. Значит, есть в тебе стержень. Вопрос один — не треснет ли он дальше.

Он по-отечески хлопнул меня по спине и принялся заново обрабатывать мою руку, ругаясь под нос, а потом, шаркая, отошел к своему месту.