Он похлопал Володю по плечу и, прихрамывая, пошел в сторону метро. А Володя так и остался стоять, глядя ему вслед. В этот момент последние сомнения, вызванные тяжелым разговором у Морозова, рассыпались в прах.

«Психологические бездны», «чернуха», «руины»… Морозов был прав в одном: людям нужен свет. Но он ошибался в средствах. Свет не должен быть плакатным. Он должен рождаться изнутри.

Володя обернулся к Але. Она смотрела на него, и в её глазах, отражавших огни Арбата, он вдруг увидел ту самую картинку, которая вспыхнула в кабинете Горкома.

Мир вокруг начал меняться. Гул очереди вдруг обрел ритмический рисунок. Стук трамвайного колеса на стыке рельсов — «па-па-па-пам» — стал партитурой для ударных. Дворник, мерно шаркающий метлой по асфальту, задавал темп. Володя видел, как Аля поправляет выбившийся локон — и это движение в его воображении превратилось в изящное па.

— Аля, — он схватил её за плечи, и голос его зазвенел от возбуждения. — Ты видишь? Ты слышишь это?

— Что, Володя? — она испуганно и радостно улыбнулась.

— Музыку! Она везде! В этой очереди, в этих фонарях, в том, как этот солдат прикуривает! Морозов хотел мюзикл? Он его получит. Но это будет наш мюзикл. Мы не будем прятать шрамы, мы заставим их светиться. Мы снимем кино про то, как Москва танцует на обломках войны, потому что жизнь сильнее смерти.

Он схватил её за руку и потащил прочь от кинотеатра, сквозь толпу.

— Куда мы? — смеялась Аля, едва поспевая за его широким шагом.

— Творить! — выкрикнул он, и прохожие оборачивались, глядя на эту странную, окрыленную пару. — Я уже вижу первый кадр, Аля! Мы стоим на этой площади. Тишина. Полная тишина. И вдруг — один единственный звук. Звук твоих каблучков по мостовой. И из этого звука вырастает симфония.

В его голове уже монтировались сцены. Вот массовка — настоящие рабочие, настоящие фронтовики — начинают синхронно двигаться, передавая друг другу кирпичи на стройке, и этот труд превращается в балет. Вот влюбленные встречаются у памятника Пушкину, и пространство вокруг них расцветает, хотя на пленке — только оттенки серого.

Это был его «Ла-Ла Ленд» — горький, нежный, пронзительный и абсолютно советский по духу. Фильм, который не просто развлекает, а дает право на личное счастье после великой общей трагедии.

— Я буду рисовать для тебя этот город, Володя, — Аля прижалась к его плечу, когда они остановились на мосту через Москву-реку. — Я нарисую его таким, каким ты его видишь. Золотым и серебряным.

Володя посмотрел на темную воду реки. Где-то там, в будущем, остался циничный режиссер клипов Альберт Вяземский. Здесь, на мосту сорок пятого года, стоял мастер, который наконец-то обрел свою тему.