Володя осторожно провел большим пальцем по линии её челюсти, коснулся мочки уха, зарылся ладонью в мягкие, пахнущие ночным ветром волосы. Дистанция между ними сокращалась, будто само пространство сжималось, выталкивая всё лишнее. Когда он наконец коснулся своими губами её губ, это не было вспышкой — это было медленное, глубокое узнавание. Сначала осторожное, почти невесомое, как проба на вкус, но с каждой секундой этот поцелуй становился всё настойчивее, всё глубже.
Алина ответила сразу. Её руки, до этого висевшие вдоль тела, обвились вокруг его шеи, пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, не давая ни на миллиметр разорвать этот контакт. Володя почувствовал, как внутри него, где-то за ребрами, начинает разгораться жар — не тот суетливый, поверхностный зуд из прошлой жизни, а мощное, глубинное пламя, которое согревало и пугало одновременно.
Его руки соскользнули на её талию, прижимая её к себе так крепко, что он почувствовал бешеное биение её сердца через тонкую ткань платья. Поцелуи становились рваными, горячими — он целовал её веки, виски, жадно вдыхая аромат её кожи. Градус этой тихой страсти нарастал с каждым вдохом. В этом не было никакой пошлости, только бесконечное, накопленное за годы одиночества желание быть единым целым с тем, кто тебя по-настоящему понимает.
— Пойдем… — едва слышно выдохнул он ей в самые губы.
Володя притянул Алину к себе. Здесь, в этом маленьком защищенном пространстве, мир окончательно перестал существовать. Не было сорок пятого года, не было Мосфильма, не было прошлого из будущего. Осталась только эта осязаемая, пульсирующая нежность.
Он снова накрыл её губы своими, чувствуя, как Алина доверчиво расслабляется в его руках, отдавая ему всё своё тепло. Его ладони медленно скользили по её спине, запоминая каждый изгиб, каждый трепет её тела. В этом моменте, в этой тихой московской ночи, Володя Леманский окончательно понял, что его второй шанс был дан ему именно для этого — чтобы научиться любить не по-киношному, а по-настоящему, каждой клеткой своей вновь обретенной души.
Глава 4
Сентябрьское солнце, еще не жаркое, а ласковое и прозрачное, пробилось сквозь неплотно задернутые шторы и рассыпалось по комнате золотистыми пятнами. В открытую форточку вливался свежий утренний воздух, пахнущий остывшей за ночь Москвой, речной сыростью и чем-то неуловимо радостным.
Володя проснулся первым. Он лежал неподвижно, боясь нарушить эту хрупкую, звенящую тишину. В его прошлой жизни утро всегда было битвой — с будильником, с головной болью, с нежеланием идти на очередную пустую съемку. Здесь же пробуждение напоминало возвращение домой после долгого и трудного пути.