К нему подошла Алина. Она была в простом светлом платье, с альбомом под мышкой. Увидев его, она улыбнулась той самой улыбкой, ради которой он, кажется, и совершил этот невероятный прыжок через десятилетия.

— Опять тебя на заводы зовут? — спросила она, подходя вплотную и заботливо поправляя ему воротник.

— Зовут. Говорят, очередь в кинотеатр длиннее, чем за хлебом. Поедешь со мной?

— Поеду, — она доверчиво взяла его под руку. — Только чур потом в парк. Там сегодня оркестр играет, и я хочу, чтобы ты пригласил меня на вальс. По-настоящему, Володя.

Он накрыл ее ладонь своей. В кармане пиджака пальцы коснулись маленькой коробочки с кольцом. Вечер обещал быть долгим, тихим и абсолютно счастливым. Солнце над Москвой стояло высоко, и впереди была целая жизнь, которую больше не нужно было проживать впустую.

Старая «эмка» мягко притормозила у массивных ворот заводского клуба. Володя помог Алине выйти из машины, и они на секунду замерли, глядя на длинную, выстроившуюся вдоль кирпичной стены очередь. Люди стояли спокойно, вполголоса переговаривались; мужчины в застиранных гимнастерках без погон, женщины в скромных беретах, подростки в отцовских кепках на вырост. Над входом висел нарисованный от руки плакат: «Майский вальс. Художественный фильм режиссера В. И. Леманского».

Внутри клуба пахло машинным маслом, махоркой и сырой штукатуркой. Их встретил директор клуба, невысокий человек с орденскими планками на пиджаке, который так крепко пожал Володе руку, что у того хрустнули суставы.

— Вы уж извините, Владимир Игоревич, — зашептал директор, ведя их за кулисы, — зал на пятьсот мест, а набилось все семьсот. На люстрах только не висят. Люди после смены, уставшие, а вот — пришли.

Володя попросил не объявлять его выход сразу, а дать сначала посмотреть фильм вместе со всеми. Они с Алиной пристроились на приставных стульях в самом конце зала, у самой кинобудки.

Свет медленно погас. Из маленького окошка над их головами вырвался дрожащий синий луч, в котором заплясали пылинки. Застрекотал проектор. На экране возникли титры, и зал мгновенно затих. Это была та самая тишина, которую Володя никогда не мог купить в своей прошлой жизни никакими бюджетами и охватами. Это была тишина сопереживания.

Когда на экране герой Николая Громова помогал почтальону собирать рассыпавшиеся письма под дождем, по залу пролетел мягкий, добрый смешок. А когда зазвучала песня гармониста и старый солдат запел «Гори, гори, моя звезда», Володя почувствовал, как в зале изменился воздух. Мужчины в первом ряду, сидевшие по-военному прямо, вдруг начали незаметно вытирать глаза кулаками. Рядом с ним Алина крепко сжала его ладонь, и он почувствовал тепло ее пальцев.