— Ну что там, Семёныч? — сипло спросил оператор. — Не томи. Пусто? Вуаль?

Семёныч медленно обвел их взглядом, засунул руку в карман фартука и достал короткий обрывок негатива — контрольный «хвост» пленки.

— Идите к столу, — коротко бросил он.

Они почти вбежали в лабораторию. На светящемся матовом столе лежала мокрая, еще пахнущая химией лента. Ковалёв дрожащими руками схватил лупу-десятикратку.

Володя смотрел через его плечо. На негативе всё было наоборот — белые лица были черными, тени — прозрачными. Но даже так, в этом вывернутом мире, он увидел Сашку. Он увидел, как четко прорисованы пуговицы на его гимнастерке. Как в тумане прорисовываются контуры зданий Арбата.

Ковалёв долго вел лупой вдоль кадров. Его дыхание было прерывистым, хриплым. Вдруг он остановился.

— Господи… — выдохнул старик. — Посмотри, Володя. Посмотри на неё.

Володя взял лупу. На маленьком прямоугольнике пленки Вера улыбалась. Свет упал на её лицо так, что вокруг головы образовался нежный ореол. Фокус был бритвенно-острым. Каждое движение массовки, каждый жест капитана Воронина, каждая капля росы на борту грузовика — всё было там. Пленка не просто зафиксировала изображение. Она впитала в себя ту самую магию, которую они сотворили утром.

— Плотность идеальная, — Семёныч впервые за вечер усмехнулся, обнажив желтые зубы. — Как в аптеке. Не знаю, как вы там с экспозицией гадали, но негатив — золото. Хоть сейчас на печать.

Ковалёв вдруг бессильно опустился на табурет и закрыл лицо руками. Его плечи мелко затряслись.

— Вытянули… — шептал он. — Вытянули, мастер. Ай да Леманский, ай да сукин сын…

Володя стоял, прислонившись к холодной кафельной стене. Ощущение было такое, будто он только что вышел из зоны смертельного риска. Гнетущая тяжесть сменилась невероятной, звенящей легкостью. Теперь он знал точно: его метод работает. Его видение — реально.

— Петр Ильич, — Володя положил руку на плечо оператора. — Слышите?

— Что? — Ковалёв поднял заплаканные глаза.

— Музыка. Она теперь не только в голове. Она на этой пленке.

Он посмотрел на мокрые катушки, вращающиеся на сушильном шкафу. Там, в этих витках, рождалась новая история советского кино. История, в которой будет место не только подвигу, но и простому человеческому счастью.

— Семёныч, — Володя повернулся к лаборанту. — К утру нужна позитивная копия. Первая сцена должна быть готова к просмотру.

— Будет, — кивнул старик. — Идите спать, художники. Счастливые вы… Такое снять — это раз в жизни бывает.

Володя вышел из корпуса в ночной двор студии. Небо над «Мосфильмом» было усыпано звездами, и они казались ему сейчас кадрами из его будущего фильма. Он закурил — впервые за долгое время — и глубоко затянулся.