— Я, мистер Бережной, — неуверенно отозвались из темноты.

— Ричард, какого ты обулся? До этого ты ходил тихо! У кого гремит подошва — снимаем туфли. Живо! — скомандовал я голосом, не терпящим возражений, — Ричард, ты не подумал, что когда ты побежишь «из кадра», то стук твоих туфель попадёт на запись?

Пара недотёп тоже начала разуваться.

— Господи, что за дичь, — пробурчал за спиной Барни.

Я обернулся к осветителю:

— Барни, тебе жмёт лишняя тридцатка баксов в месяц?

— Нет, сэр, — тут же энергично замотал головой мужик, вспоминая про повышенную ставку, которую можно было получить на моей студии.

— Ну тогда делай своё дело и избавь меня, ради Бога, от своих стенаний!

— Понял, сэр.

Кто-то скажет, что я жёстко говорю и много требую? Вы не видели, как зверствуют продюсеры. А с этой «воздушной и одухотворённой» братией иногда надо только так.

— И… мотор! — снова скомандовал Френк, и звукооператор повернул ручку на своём пульте, похожем на шкаф с приборами сумасшедшего учёного.

Помощник бесшумно выбежал перед камерой:

— Сцена первая. Дубль шестнадцатый.

Раздался приглушённый щелчок хлопушки в его руках. «Витафон», установленный позади — не среагирует на этот звук критично. На самом деле «хлопушка» — важный инструмент. Это звуковая и визуальная метка на плёнке для монтажёров.

Ирен, стоя́щая на меловой метке прямо под гигантским «пауком» улавливателя звука, сделала вдох. Микрофон уловил его. Короткий, нервный всхлип.

Она начала.

— Приветствую, Лос-Анджелес, — сказала Рич, и её голос, обычно глубокий и красивый, прозвучал так, будто доносился из запертого железного сундука, утопленного на дне колодца. Он был плоским, лишённым обертонов, придавленный мёртвой акустикой съёмочного павильона. — Наш город меняется. На улицах снова безопасно. Мэр и его команда…

Она запнулась. За кадром кто-то чихнул.

Это прозвучало как ружейный выстрел.

— Стоп! Чёрт побери, стоп! — закричал Френк, уже не сдерживаясь.

Пятнадцать предыдущих дублей, после которых постоянно меняли настройки, его доконали. Он сорвал очки и швырнул их в сердцах на раскладное кресло режиссёра.

— Кто это был? — орал Дафни, — Я найду и убью его! Я лично засуну его башку в «Витафон» и запишу его предсмертные хрипы!

В павильоне наступила мёртвая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением включившихся усилителей. Все замерли, боясь пошевелиться.

— Ещё раз! Эй там, наверху, всё готово?

Звукачи показали из будки на уровне второго этажа большой палец вверх.

— Ирен, ты говоришь как на похоронах! Дай жизни! Ты поняла? — обернулся Френк к «сцене».