— Мне в углу то же самое объясняют. Целыми днями.

— Знаю. — Она повернула голову. Мокрые после разминки волосы липли к виску, и глаза у неё были внимательные, без обычной насмешки. — Весь курс знает, у нас про тебя говорят, между прочим. Чемпион в детском углу. Девицы из моего звена очень сочувствуют. — Она усмехнулась. — Одна я не сочувствую.

— Почему?

— Потому что сочувствуют падению. — Лисса села одним движением, по-кошачьи, без опоры на руки. — А ты не падаешь, ты… — она поискала слово и взяла из своего мира, скоростного, — ты сбросил скорость перед длинным поворотом. Со стороны похоже на проигрыш. Изнутри — это единственный способ пройти поворот, не вылетев. Блеск я видела у многих, Сэт. Блеск дешёвый, его на любом турнире вёдрами расплёскивают. — Она встала и протянула ему руку, рывком поднимая на ноги, и не отпустила сразу. — А вот людей, которые умеют неделями делать скучное и не гнить, я видела всего двоих. Второй — мой дед. Так что учись давай. Твоя очередь, вторая смена, и попробуй только поддаться.

* * *

К исходу луны зрение начало меняться, и заметил это Сэт не в зале, а на рассвете, на заусенцах Лиссы.

Раньше его зрение работало как вспышка: боль распахивала мир, показывала всё разом, ярко и сразу, — и гасла вместе с нуждой. Теперь, за недели ровной, нудной, ежедневной работы малым током, оно училось другому режиму, тихому: смотреть подолгу, без вспышки, вглядываться в одно и то же место сотый раз и на сотый видеть то, чего не было видно в первые девяносто девять. На Лиссиных разворотах он теперь различал не только заусенцы, но их причину, на два движения раньше. В чужих контурах в зале — не только огрехи, но привычки, из которых огрехи росли. А в себе — и это было главным приобретением луны, горьким, как всякое настоящее, — в себе он теперь видел дыры… не одну, а все.

Наплыв на сгибе оказался всего лишь симптомом. За ним, ниже, глубже, обнаружилась целая страна пустот. Каналы, проложенные наспех, рывками, кое-как, в год, когда он брал ступени штурмом. Целые области, где у клановых лежала укатанная сеть, а у него — три тропы, протоптанные напрямик. Узлы, державшиеся, как выразился бы аттестующий, волей — на жизнь такой воли ничьей не хватит. Он составлял эту карту вечерами, в каморке, при жёлтом круге лампы, и карта росла с каждым днём, и с каждым днём яснее делалось то, о чём он старался не думать до конца, потому что додуманная до конца эта мысль гасила лампу.

Он считал. Первый жёлоб лёг чисто за одиннадцать дней — детям отводят луну, он прошёл втрое быстрее, и в углу это считалось событием. Жёлобов в детской базе было сорок. Дальше шла отроческая, потом младшая клановая, которую соседи по строю кончали к десяти годам. Поток тем временем уходил вперёд с той скоростью, ради которой и был создан: из-за спины, с больших площадок, каждый день доносились команды новых связок, которых Сэт ещё не начинал, стук спаррингов, в которые его не ставили, ровный голос Сэки, отмечавший чужой рост. Разрыв не сокращался. Разрыв рос, каждый день, арифметически честно, и никакое втрое быстрее этого не меняло, потому что втрое быстрее черепахи — всё ещё черепаха, а поток был создан из тех, кто бегает.