Сэт гнал это ощущение вместе с остальными. Получалось всё хуже.

* * *

Оки прибился к нему на вторую неделю.

Это был мальчишка лет тринадцати, из самых младших в углу, тощий, с цыплячьей шеей и руками, которые всё время что-то теребили, — из нижнего города, судя по фамилии, выданной по кварталу, и по манере есть быстро, заслоняя миску плечом. В угол он попал честно, по возрасту, а к Сэту прибился как будто случайно: подсаживался всё ближе, площадка за площадкой, пока однажды не оказался на соседней, и там, глядя в свой жёлоб, спросил шёпотом, каким спрашивают о запретном:

— А правда, что ты из призрения? Как я?

— Правда.

— И что чемпион — тоже правда?

— Тоже.

Оки помолчал, переваривая невозможное сочетание, и задал третий вопрос, главный, ради которого двигал площадки с первого дня:

— А как?

Отвечать пришлось долго, много дней подряд, потому что вопросы «как» у Оки не кончались.

— А как держать малый ток, чтоб не рвался? У меня рвётся на середине, всегда на середине, хоть плачь.

— Потому что ты его несёшь, как воду в ладонях, — боишься расплескать. Кто боится, тот сжимает. Кто сжимает, тот рвёт. Не неси его. Просто иди рядом.

— Как это — рядом? Он же мой.

— Вот пока «он же мой» — будет рваться. — Сэт и сам не знал, откуда берутся эти слова, они приходили из той же работы, из жёлоба, из тысячи повторов. — Ток не твой. Ток — это и есть ты. Свою руку ты же не несёшь? Она просто идёт с тобой.

Оки задумывался — надолго, всерьёз, шевеля губами, — потом пробовал, и рвалось уже не на середине, а на двух третях, и это было у них праздником на двоих.

Однажды двое из строя, проходя мимо угла, повторили своё — про ни-дан, азы и взнос, а к старому добавили новое, про призовую чешую, которой в детском углу самое место, — и Оки, дослушав их шаги, полдня клал жёлоб через силу, кривя ток на каждом втором подходе, пока не сорвался:

— Почему ты им спускаешь? Ты же чемпион. Ты бы их обоих на арене…

— На арене — обоих, — согласился Сэт. — Только мы не на арене. Смотри, чему тебя сейчас учат бесплатно, такое дорого стоит: им важно, чтобы я услышал. Мне не важно, что они сказали. Кто из нас сегодня больше времени потратил впустую?

Оки сопел, двигая ток по жёлобу, и думал не меньше сотни повторов.

— Они, — сказал он наконец с удивлением. — Они же старались.

— Вот. А теперь смотри, что важно мне. — Сэт кивнул на его жёлоб. — У тебя на середине опять горб. Дыши на счёт и не сжимай. Всё остальное в этом зале — лишнее.

Сэт отвечал сперва нехотя, из вежливости, потом втянулся и с удивлением обнаружил, что отвечать — работа, которой он не знал раньше и которая что-то ставила на место в нём самом. Всю жизнь его учили походя, между делом: детдом — тычками, школа и Академия — расписанием, и он привык брать науку торопливо, как еду с чужого стола. Теперь напротив сидел цыплёнок с квартальной фамилией и смотрел на него так, как сам Сэт не смел смотреть ни на кого, — с полным, безоговорочным доверием, — и под этим взглядом нельзя было ни соврать, ни полениться.