— Ты неправильно скучаешь, — сказала ему Кая на третий день.

Она сидела на соседней площадке, узкая, с нервными пальцами, и раскладывала свой контур медленно, по кусочкам, как раскладывают то, что раньше давалось разом, а теперь рассыпается. Чёрные тени под глазами у неё не проходили и с утра, а левое плечо изредка дёргалось коротко, само собой, будто от боли, которой уже не было.

— Скучать тоже можно неправильно?

— Ещё как. — Она не подняла головы от своего контура. — Ты скучаешь, как наказанный: отбываешь и считаешь дни. Так база не ляжет, так ляжет обида. Скучать надо, как старики на солнце: сидеть внутри этой скуки и никуда из неё не хотеть. — Плечо у неё дёрнулось, она переждала и довела ток до конца жёлоба. — Я знаю, о чём говорю. Я полгода учусь скучать. У меня, видишь ли, было наоборот — я никогда не скучала. Разум разгоняли с шести лет, быстрее, ещё быстрее, края не чувствуй, край для слабых. Я и не чувствовала. — Она наконец посмотрела на него, серыми глазами, усталыми сверх её лет. — Знаешь, чему я тебе завидую, чемпион? Не славе. Тебе больно вовремя. Ты чувствуешь, когда рвёшь себя. А я свой край проехала давно и не заметила, и теперь вот собираю обратно, по кусочку в день. Тут все с азов, только одни — вверх, а другие уже обратно.

— И как? — спросил Сэт. — Получается — скучать?

— По чётным дням. — Кая криво усмехнулась и завела ток в жёлоб заново. — По нечётным я всё ещё гений, которому всё это не нужно. Гения давим всем углом. Ты, кстати, теперь тоже в наряде: увидишь, что я гоню, — скажи вслух. Мне помогает, когда говорят вслух.

Так Сэт узнал, что в детском углу учат двум разным вещам по одной и той же колее: одних — класть то, чего у них ещё нет, других — заново укладывать то, что у них перегорело.

* * *

Усмешки начались тогда же, на первой неделе, и были ленивыми — на большее он у набора не заслуживал.

Двое из строя, проходя мимо угла на свои площадки, замедлялись ровно настолько, чтобы взгляд успел лечь и соскользнуть, и один сказал другому, не понижая голоса, потому что понижать его тут было не принято:

— Ни-дан учит азы. Досадно, что дома не видят. У нас за такое возвращают взнос.

Год назад Сэт обратил бы это в топливо — унижение было его старейшим горючим, на нём он доехал от последнего кю до турнирного помоста. Теперь он послушал в себе привычное место, где полагалось вспыхнуть злости, и нашёл там только рабочую, ровную тишину человека, которому некогда. Детдом когда-то выучил его незаметности как щиту: не отсвечивай, не поднимай глаз, не существуй — целее будешь. Щит он с тех пор ненавидел и при первой возможности сменил на таран. А тут, в углу, старое умение вдруг повернулось другой стороной: незаметность оказалась не только щитом, но и освобождением. Кто не отсвечивает, тому не нужно тратить силы на блеск. Все силы уходили в жёлоб, туда и обратно, и глубоко под рёбрами, в той стороне, куда Сэт старался лишний раз не заглядывать, стояло непривычное — тихое, глубокое, похожее на одобрение, как будто кто-то там, внизу, всю жизнь ждал от него именно этой скучной работы и теперь удовлетворённо молчал.