— Смотри, — говорил Сэт, и рука вела малый ток по жёлобу медленно, напоказ. — Не гони. Ток сам знает, куда течь, твоё дело — не мешать и не бросать. Вот тут, на середине, захочется дожать. Не дожимай. Дожимают те, кто не верит, что дойдёт само.

На слове «дожимают» рука сама, без спросу, сложила у конца жёлоба короткую замыкающую петлю — мягкую, экономную, одним взрослым росчерком, каким заканчивают письмо, — ток лёг в неё, как надо, и погас без остатка, чисто, без всплеска. Оки восхищённо втянул воздух.

— А так нас не учили! Это турнирное, да? Покажи ещё!

Сэт смотрел на собственную кисть. Замыкающей петле его не учили тоже — ни в углу, ни в потоке, ни на турнире, нигде. Рука знала её сама, откуда-то из глубины, куда он старался не заглядывать, и знала давно, уверенно, тысячами чужих повторов.

— Показалось тебе, — сказал он ровно. — Давай сначала, с середины.

Мысль он согнал, как сгоняют муху, и муха, как водится, села неподалёку и стала ждать.

* * *

Рассветы по прежнему принадлежали Лиссе.

Уговор сложился сам, без слов, из её же фразы при прощании: рассветы никуда не денутся. Подъём в крыле был в шестом часу — Сэт вставал в четвёртом, выходил за железную дверь в спящее учебное кольцо и спускался к нижнему пруду, где над водой стоял туман, а у тумана, разминаясь, стояла Лисса, и первые пол-удара каждого такого утра он просто смотрел, потому что смотреть, как она двигается, было отдельным занятием, не совместимым с другими.

Дрались на кромке, по её правилам: она в четверть скорости, он в полную, и даже так она успевала всё, а он — почти ничего, и это «почти» было единственным, что показывало прогресс.

— Лучше, — сказала она как-то, уходя от его захвата ленивым полуоборотом. — Луну назад ты тянулся туда, где я была. Теперь тянешься туда, где я буду. Промахиваешься, но туда.

— Это угол. Там весь день смотришь, куда ток придёт, а не где он есть.

— Значит, детский угол учит тебя драться со мной. — Она поймала его запястье, довернула, мягко уложила его лицом в рассветный туман и сказала сверху, ничуть не запыхавшись: — Не рассказывай никому, засмеют.

После дрались во вторую смену, по его правилам: без скорости вовсе, медленнее медленного, каждое движение по разобранному, — и вот тут, к его изумлению, тяжело приходилось ей, потому что на медленной скорости негде спрятать огрехи, и её блистательная, летящая техника на четверти оборота вдруг цеплялась за мелкие заусенцы, которых на скорости не видел никто, включая её саму.

— Ненавижу твою вторую смену, — сказала она однажды, лёжа спиной на холодном камне кромки и глядя в светлеющее небо. — Полжизни думала, что у меня чистый разворот. А он у меня просто быстрый. Это, оказывается, разные вещи.