— Это поверье или работает?

— У деда — поверье. — Токей сказал это без обиды, любовно даже. — Я, когда он вплетал её мне в косу на прощание, кивал и не верил ни капли. Он тогда наказал: вторую отдашь тому, за кем станешь ходить. Я год не знал кому. А как у нас появилась Юки, она взяла её со стола — просто взяла, повертеть — и говорит: живая. Кость, говорит, живая и тёплая, через неё видно.

— Видно — что?

— Далеко видно. Её «не глазами» через кость идёт, как звук по воде, — дальше, чем она сама достаёт. Держит свою половинку в ладонях — и чует, где моя и что с тем, кто при ней. Мы проверяли, не думай, Судзу нам целый опыт устроила, с записями. Я как-то засел в лечебном крыле за полночь, никого не предупредив, а Юки внизу сказала Луку: не ждите, он над сложным сидит, вернётся к третьему часу. Минута в минуту, Судзу засекла. Ты в ту пору у воды пропадал да у Ледяного, тебе не до наших опытов было.

— Складно. Только половинки — твоя да её. — Сэт сказал это без насмешки, проверяя устройство, как проверял любое, прежде чем на него опереться. — А при мне кости нет. Меня она как почует?

— А тебя ей и без кости видно. — Токей убрал бусину обратно и глянул уже без улыбки. — Ты сам зрячий, вас таких двое на всю Академию, а свой своего издали видит. Она говорит: ты для её «не глазами» как костёр на ровном поле, это нас, слепых, приходится искать по кости. Бусина ей только в дальности поможет тебя разглядеть. Вот и весь расклад: тебя она увидит, до меня достучатся половинки, а дальше ноги. Я же говорю: дойду.

Сэт посмотрел на шнурок в тёмной косе — не глазами. В костяной горошине стояло ровное слабое тепло: оно никуда не текло и никого не питало, оно просто было, как бывает нагретый за день камень порога. Своё, домашнее, размером с горошину.

— Знаю, что дойдёшь. — Сэт улыбнулся, и улыбка вышла легче, чем он ждал. — Ты уже доходил.

На том и разошлись, без объятий и напутствий, потому что за год они научились главному в дружбе — не превращать её в церемонию.

* * *

Северное крыло пряталось за оружейными складами, там, где учебное кольцо упиралось в старую застройку, и Сэт, год ходивший мимо этих складов на занятия, железной двери без таблички ни разу не замечал, хотя теперь, стоя перед ней, понимал, что она стояла тут всегда. Дверь открылась прежде, чем он поднял руку, и за ней начался коридор, который он сперва прочитал не глазами.

Течения здесь были другими. Внизу, у кромки, токи силы жили пёстро и неровно, дичали к воде, путались в дряхлых конструктах, а тут, за железной дверью, всё натоптанное, стоялое, привычное обрывалось разом, и дальше тянулся камень, по которому сила ходила скупо, редкими глубокими руслами, как вода в старом ущелье. Глазам досталось меньше: голый серый камень без облицовки, кое-где в тёмных, вросших в поры пятнах, про которые не хотелось спрашивать, чем они были до того, как стали пятнами. Под потолком мерцали через два на третий грубые конструкты, и стоял сухой холод, живший здесь, похоже, круглый год, потому что стены выпили его давно и насовсем. Пахло камнем и ничем больше, и после нижнего города, где воздух всегда что-нибудь рассказывал, это молчание само по себе было сообщением.