Очки назвали. Рэйдзи выигрывал вдвое. Сэт слушал цифры, глядя в белую черту под ногами, и цифры ложились ровно, честно, ни одной украденной, ни одной подаренной. Он проиграл вчистую. Никто не подсуживал. Никто не подставил ему подножку в темноте, никто не подложил конструкт, не выкупил куратора, не шепнул слово нужному человеку. Его просто оказалось мало.
Чаша молчала.
Молчание это Сэт разбирал потом много раз и так и не понял, чего в нём было больше — досады обманутых ставок или чего-то, чему на галерее не нашлось имени. Галерея не ликовала. Ставки сошлись, безродный упал, всё случилось, как записано в листах, — а тишина стояла такая, будто листы соврали. Кто-то у перил захлопал и оборвал сам, застеснявшись. В ложе дома Сэндо немолодой человек снял ладони с перил и не двинулся дальше.
— Признаёшь поражение? — спросил куратор, потому что порядок требовал спросить.
— Признаю, — сказал Сэт.
Рэйдзи подошёл к черте. Он дышал глубоко и ровно, как дышат после честной работы, и на правом его запястье, под четырьмя десятыми заливки, кривое русло темнело так отчётливо, что Сэт удивился, как этого не видит вся чаша.
— Седьмой размен, — сказал Рэйдзи. — Окно было. Четверть такта, моя ошибка, я внёс её в запись. Ты остановился до моей связки. По моим данным, тебе было чем продолжать: я видел, как в тебе поднимается резерв. Глубокий. Не по твоей ступени.
— Видел, значит, — сказал Сэт.
— Я вижу количества. Не вижу, чьи они. — Он помолчал ровно один такт. — Вопрос переношу. Здесь слишком много ушей, а ответ, подозреваю, стоит дороже круга. — И, повернувшись уходить, добавил тем же тоном, каким сообщал расчёт: — Приходи, когда будет чем драться, Миккон. Я подожду. У меня в расписании как раз освободилась строка.
Токей ждал у железной двери, там, где обещал.
Он усадил Сэта на приступок, взял его руки в свои и повёл тепло — по предплечьям, набитым чужими сваями, по рёбрам, по скуле, — и заработанная боль отпускала под его ладонями послойно, как отпускает вода.
Потом ладонь дошла до левого бока и остановилась.
— А тут что? — Голос у Токея сменился на рабочий, глухой. Он повёл тепло тоньше, ещё тоньше, и Сэт почувствовал, как оно обтекает щель по краю и не входит, как обтекает вода камень. Токей попробовал ещё раз. Убрал руку. Посмотрел на свою ладонь, потом на Сэта, и в лице у него было то, чего Сэт не видел у него ни над одной раной: беспомощность.
— Это не от ударов, — сказал он медленно. — Битое я знаю, битое сводится. А это тёплое. Целое. Живёт себе, и мой фьёр к нему не идёт — оно от своего сыто. Сэт. Что у тебя там живёт?