— Старая история. С первых дней тут. Не сегодняшняя.

— Старая. — Токей покивал, не поверив ровно настолько, насколько было видно. — Лезть не стану, история твоя, и рассказывать её ты будешь тогда, когда сам захочешь. Только знай: я в неё заглянул краем, и мне моим ремеслом там делать нечего. Для лекаря это самое плохое чувство из всех. Не доводи, чтоб оно стало у меня привычным.

Лисса нашла его в проходе под галереей, в узком месте без лишних глаз. Взяла за подбородок, повернула рассечённую скулу к свету и осмотрела деловито, как осматривала его заусенцы у воды.

— Жить будешь, — заключила она, отпуская. Голос сел на полтона ниже, туда, где жило серьёзное. — Я видела четвёртый разворот. Ты скормил ему свой заусенец — тот, что я у тебя всю зиму ловила, — и съел на нём его метод. Красиво, чемпион. И очень похоже на то, как дерутся те, кому нечего терять. Второе мне не понравилось.

— Я проиграл.

— Ты проиграл по счёту. — Она отступила на шаг, уже уходя, и напоследок тронула пальцем своё правое запястье, как утром с галереи. — Весь зал сегодня смотрел, как падает безродный. Одна я смотрела, как дом Сэндо промахивается заготовкой. Давно так не смеялась.

* * *

Рэйдзи пришёл к железной двери северного крыла в тот же вечер.

Сэт понял, кто идёт, по шагам ещё с лестницы — ровным, по одному на ступень, — и вышел навстречу: пускать Путь Разума в детский угол ему не хотелось. Встали у серой стены оружейных, и Рэйдзи некоторое время смотрел на железную дверь без таблички, занося её, надо думать, в картину.

— Лекарь подтвердил, — сказал он без предисловий, поскольку предисловия не несли данных. — Старая перегрузка правого запястья, лет шесть. Заросла криво, уводит струю на волос при полной нагрузке. Он искал четверть часа с приборами и нашёл только потому, что я сказал, где искать. Я спросил, мог ли человек увидеть это глазами через зал. Он засмеялся. Потом посмотрел на меня и перестал.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Порядок требует: ты дал верные данные, тебе положено знать, что они подтвердились. — Рэйдзи смотрел на него сквозь сумерки ровно и внимательно, и впервые за всё знакомство Сэту показалось, что метод работает сейчас не над задачей, а над собственным условием. — Вопрос о твоём ни-дане закрыт. Не случайность. Вместо него открылся другой, и он хуже. Шесть лет во мне лежал незакрытый счёт, и я о нём не знал. Я беру ступени с восьми лет и ни разу не почувствовал цены — в моей картине это значилось преимуществом: другие платят, я нет. Сегодня выяснилось, что запись неверна. Платил и я, просто мне не приходило счёта. Теперь пересчитай сам, ты это умеешь: если один счёт пролежал скрытым шесть лет, сколько их лежит всего?