Он сделал паузу, ровную, как его шаги.

— Я не чувствую, когда с меня берут. Ты чувствуешь всё, сразу, до капли. До сегодняшнего утра я записывал это как твою слабость. Перезаписал: это два способа узнавать одну правду. Твой — раньше. Мой — позже, разом и, подозреваю, с процентами.

Сэт молчал. Такое молчание положено выдерживать, и он ждал — а в груди, слева, тихо тянуло тёплым, и он стоял к этому тёплому спиной, как стоят спиной к сквозняку.

— У меня остался один пункт, — сказал Рэйдзи. — Седьмой размен. Резерв был. Ты его не взял. Почему?

— Тем, чем было продолжать, — сказал Сэт, — продолжал бы не я.

Рэйдзи молчал такт. Потом второй — и это было всё равно что другой человек кричал бы и бил стену.

— Не понимаю, — сказал он наконец с той же ровностью, с какой сообщают время. — Зафиксировал дословно. Пока не понимаю. — Он повернулся уходить, ступил на лестницу и добавил, не оборачиваясь, уже из темноты: — Твой способ берёт с тебя в каждом такте. Мой молчит годами и предъявляет разом. Но сегодня я промахнулся заготовкой первый раз за восемь лет, а ты, проиграв, ушёл с круга целым. Есть ненулевая вероятность, что дорогое и надёжное — одно и то же. Я подумаю. Не мешай данным, Миккон. Не сломайся раньше, чем я досчитаю.

Когда шаги с эхом стихли, Сэт остался у железной двери один и, прежде чем войти, посмотрел на себя зрением — туда, куда весь день не смотрел, куда днём не пустил Токея.

Щель стала шире. На волос — но шире.

Он постоял над этим, как стоят над задачей, которая не решается, и не сходилась она в одну сторону, самую важную. Он ведь не брал. Весь бой, на самом краю, не взял ни капли, отдёрнул, отдал за это круг и выстоял своим. А мерили, выходит, вовсе не то, что он брал. Мерили, сколько он простоял рядом с открытым и слушал, что предлагают.

Арифметика выходила простая и скверная. Своей скоростью не догнать. Чужого не взять. Между этими двумя «не» оставалась щель шириной в волос, и из неё ровно, терпеливо тянуло теплом.

* * *

Ночь он просидел в каморке при светильнике и никуда не пошёл.

Часы он знал. Они лежали в голове с той ночи, подобранные, будто считал их не он: вечером после лекций, до девятого часа, старик один. Дорога через Академию — треть часа быстрым шагом. Постучать и сказать простыми словами: моё, отдай. Синкай откроет и не спросит лишнего, в этом и была ловушка — никто бы не спросил, кроме него самого.

Сэт сидел на койке, держал руки на коленях ладонями вниз, как держат на осмотре, и смотрел, как выцветает светильник на скобе — заряд в старом конструкте к ночи оседал, как муть в стоячей воде. Где-то внизу, в мастерских, глухо ударил отбойный молот. Девятый час вышел. Сэт разжал зубы и обнаружил, что всё это время считал не вдохи — удары сердца.