— Ты верно знаешь, что всё, обсказанное тобой, будет дадено без обману? — поинтересовался отец.

— Истинный крест, батя. Туда уж пару десятков семей наши привезли. Попервах всех расселяют в домах, брошенных турками. Добрые дома, но постоянно там станет жить ремесленный люд. А для землепашцев поставят три больших села с просторными домами да при защите редутов. От Азова недалече, всего-то десяток вёрст. Землица целинная, но добрая, чернозём.

— Хм. Кто бы иной сказал, так не поверил бы. Да и тебе, если честно… Молод ты, жизни не видел, веришь всему, что тебе не скажут. А ну как великая княгиня подманивает люд, чтобы после похолопить. Тут-то всё сызмальства знакомо, кажный бугорок знаю, кажную ветку помню, да и барин наш, почитай у меня на глазах вырос. Суров и своего не упустит, особо разжиреть не даёт, не без того. Но справедлив, не то, что иные, хоть его ближний сосед. Наш Сильвестр Авдеевич непотребства не попустит,и девок не портит, если только по желанию да с молчаливого одобрения родителей. А порет, так тока за дело, не от злобы, а для науки. Ну и чего нам от добра добра искать?

— Батя…

— Цыть! Тут крепко подумать надо.

— И сколь ты думать будешь?

— Дня три, я полагаю, чтобы уложить все думы, мне хватит. М-да. Нет, не хватит. Больше надо. Опять же, сколь добра нажито. Всего ведь с собой не унести. И коли в побег уходить, знать, Марфушу с собой уж не увести, поди, не лошадь и дальнюю дорогу не осилит. Выходит, продавать надо. А как поспешать, так цену добрую никто не даст. Потому надо с ленцой расторговываться. Неделя, — прихлопнув ладонью, наконец решил отец.

Лука лишь тяжко вздохнул. Это получается, батя через неделю лишь ответ будет готов дать, стронутся они с места или нет. После начнёт расторговываться с крестьянской обстоятельностью.

Это если вообще позабыть о том, что пока он будет телиться, Сильвестр Авдеевич прознает о задуманном. А тогда быть бате поротым, а Луке вместе с Александром Фёдоровичем и остальными идти под суд. Потому как подстрекательство к побегу есть преступление против государственных устоев и карается сурово.

Лука полез в карман кафтана за последним своим аргументом, и о стол глухо брякнул увесистый кошель.

— Тут двадцать рублей от великой княгини. На обзаведение хозяйством пойдёт отдельно, а это плата за брошенное добро. Уходить потребно сегодня в ночь пешком, с собой брать только то, что поместится в узлы.

— Опять голос прорезался? Ты меня ыш-шо поучи, щ-щенок. Я своё слово сказал, — припечатал отец, походя одарив крепким подзатыльником и сграбастав мешочек с серебром.