Важно было то, что Дарина станет хранителем Гнезда. И вот после этого, похоже, у нас не будет ни секса, ни отношений. Максимум деловые.
И это мне ужасно не нравилось. До звериной тоски, от которой хотелось выть.
Прежнего хранителя нашего Гнезда я не видел, но, если Дарина станет такой, как хранитель раменского… и дело не в жутковатых белых глазах, похожих на бельма, я бы и к этому привык, но та хранитель была… что же в ней было самое неприятное? Она была пугающе-отстранённой от всего. Интересовалась судьбой Гнезда, выразила сочувствие мне, но ощущение было такое, словно это для неё дело неважное, на краешке сознания, а занята она совсем другими раздумьями, далёкими от людей и Земли.
Не хочу, чтобы Дарина стала такой.
Не хочу!
Глава 7
Глава седьмая
Уходя из Гнезда, я договорился с Дариной, что завтра утром приведу к ней Наську. Освободить меня от «призвания» они должны были вместе (странно, конечно — продавец готов был сделать это сам, да ещё и заплатить «за печать»).
От идеи расследовать нападение Дарина отказалась. Похоже, она уверилась, что по Гнезду прошлись смертоносным вихрем Инсекты (никогда такого не было, и на Земле-то их раньше не видели, но кто ещё мог такое сотворить?), а с существами, мгновенно прекратившими мировую войну и разобравшими Луну на кусочки, спорить бесполезно.
С одной стороны, это было для меня облегчением. Можно будет честно сказать товарищу полковнику, что я ему более не интересен. Вдруг не станет забирать разрешение на оружие, всё польза. И влезать в жутковатые разборки Изменённых и пришельцев не потребуется.
Но какое-то внутреннее раздражение оставалось. Поманили подвигом — и тут же отправили в отставку. Есть, наверное, во мне какой-то нездоровый авантюризм. Может в деда? Он был военным, по-настоящему воевал в двадцатом веке, когда США и СССР мерялись силами в разных уголках света. Отец говорит, что дед был боевой, жаль, я его совсем не помню. У матери родители тоже умерли, но они люди были мирными, какими-то чиновниками в строительстве.
Точно, дедушкино влияние.
Или собственное шило в одном месте.
Я заглянул на пять минут к себе, переоделся. Потом поднялся к родителям.
Дверь открыла аккуратно причёсанная рыжая девочка в голубом платье.
— Оба-на, — сказал я поражённо.
— Ну не ходить же Анастасии в твоих старых джинсах? — спросила мать, появляясь за её спиной.
Наська сделала что-то, чему полагалось изображать книксен или иной аристократический поклон.
— Я, конечно, удивлён, что ты хранишь мои детские шмотки, — сказал я, заходя. — Мам, но платье я точно не носил.