— Семья где? — спросил я уже другим голосом.

— На тракте, у Острога. Баба, тёща, трое мальцов, — Гжегош сглотнул. — Меня вперёд выслали, место искать и добычу. В Остроге за шкурку куницы дают, как за курицу, а мальцы третью неделю попрошайничают на рынке. Я как этот лес увидел, думал, что смогу заработать, так и… — он не договорил и махнул рукой. — Твоя земля, стало быть. Сдашь меня городской страже в Остроге-на-Выселках?

Беатрис за его спиной опустила лук, но стрелу с тетивы не сняла. Простить было нельзя. Спустить такое, и завтра каждый пришлый с тракта начнёт хозяйничать в моём лесу, а закон на фронтире держится ровно до тех пор, пока за него спрашивают. Но и ломать жизнь этому человеку об колено было незачем. Его уже лишили дома, там, под Лемарком, задолго до меня.

— Судить не буду, и городской страже не сдам, — ответил я. — Но и просто так ты не уйдёшь. За увечье моего работника тебе придётся заплатить. Денег у тебя нет, стало быть, отработаешь. Месяц на моём участке, на любой работе, какую дам, за кров и стол. Капканы сдашь все до единого, сам покажешь, где что стоит, и не приведи Боги, найдём хоть один незаявленный. Охотиться в моих угодьях будешь только под её началом, — я кивнул на Беатрис. — В этом лесу она старшая.

Гжегош поднял голову и поглядел на меня так, будто я заговорил на чужом языке.

— А семья? — хрипло спросил он.

— А семью забирай с тракта и веди сюда, — ответил я. — Отработаешь честно, тогда и поговорим, как жить дальше. Зверолов в хозяйстве лишним не бывает.

— Я не хочу вам отдавать свои капканы, — внезапно заявил браконьер. — Свою вину не отрицаю, но это моё имущество, за которое мой отец и дед в своё время щедро заплатили мастеру.

— Ты, видимо, меня плохо понял, — пристально посмотрев в глаза Гжегошу, ответил я. — Я тебе их верну после того, как отработаешь за свою провинность.

— По рукам, хозяин, — сказал он наконец и поднялся, кряхтя. — Отработаю. И это… — он замялся. — Рабочему твоему, который в мой капкан попал… Скажи, зверолов Гжегош прощения просит. Сам приду скажу, как дозволишь.

Обратно мы шли втроём, и два медвежьих капкана Гжегош нёс на собственном горбу, как кающийся грешник несёт свои грехи. Беатрис шагала рядом со мной и молчала до самой опушки.

— Правильно рассудил, — сказала она вдруг, у самых ворот. — Мой народ так же судил. Виру отработай, порядок прими, и живи. — Она помолчала и добавила тише. — Только запомни, Войцех. Он первый. С запада таких идёт много. И каждый будет пытаться установить здесь свои правила.

Я поглядел на тракт, терявшийся в вечерней дымке, и ничего не ответил. Беатрис была права. Война выплёскивала на фронтир людей, как половодье выплёскивает рыбу на луга, и среди этих людей будут звероловы с голодными мальцами. Моя земля богатела с каждым днём, и с каждым днём на её границах прибавлялось чужих глаз.