Но почему тогда так больно?

Рука невольно потянулась к груди. Сердце колотилось неровно и сбивчиво, будто не знало, то ли замолчать, то ли разорваться.

Может, дело в теле Кая? В какой-то родовой памяти, впечатанной в плоть и кровь? Его предки жили и умирали в этой деревне. Или что-то большее?

Вересковый Оплот был первым местом в этом мире, которое я мог назвать домом? Мысль обожгла — отогнал её, но та возвращалась снова и снова.

Звон в ушах нарастал. Мир плыл перед глазами — то размывался, то снова становился резким. Ноги подкосились, и я едва удержался, вцепившись в край стола.

— Сядь.

Голос Барона прорезал туман.

Я поднял голову. Ульрих фон Штейн смотрел на меня.

— Сядь, мальчик, — повторил мужчина. — Прежде чем упадёшь.

Ноги двигались сами. Опустился на стул, что успел приволочь сюда кто-то из мастеров — дерево скрипнуло под весом.

Мастера расступились, образовав полукруг — Гюнтер прислонился к столу, скрестив руки на груди, Серафина застыла у стены, как мраморная статуя, старик Хью стоял, опустив голову…

Барон сцепил руки перед собой.

— Ты не умеешь пользоваться своей силой, — произнёс мужчина.

Я не ответил — что тут скажешь?

— Огненная Ци, — продолжил фон Штейн, голос стал глуше, словно тот говорил о чём-то личном. — Знаешь ли ты, что это такое на самом деле?

Молчание.

Ульрих фон Штейн откинулся на спинку кресла, взгляд скользнул куда-то вдаль — сквозь стены Горнила, будто в прошлое.

— Огонь — не просто стихия, мальчик. Это… характер и воля. Огненная Ци — самая яростная и непокорная из всех энергий мира.

Барон помолчал.

— Она толкает практика к безумию.

Слово прозвучало как приговор.

— Видел это не раз, — продолжил Ульрих. — В молодости сражался бок о бок с теми, кого называли Берсерками. Воины, чьи Котлы пылали неукротимым пламенем, и эти мужчины были страшны в бою. Берсерк может уничтожить противника, который выше его на одну, на две ступени в культивации. Огонь даёт силу, которая не подчиняется обычным законам. Но цена…

Пауза.

— Цена огромна.

Ульрих фон Штейн поднял взгляд — в глазах увидел что-то похожее на скорбь.

— Берсерки теряют себя, — произнёс мужчина тихо. — Сначала — контроль, потом — рассудок, а в конце и саму душу. Видел, как великие воины превращались в безумных зверей, не способных отличить друга от врага, как они бросались на своих же товарищей, потому что Огонь требовал крови.

Перед глазами вспыхнули образы. Голые воины с безумными глазами — огромные топоры в руках, вздутые вены на шеях. Крик не человеческий, а звериный — когда врезаются в толпу врагов, не разбирая, куда бьют.