Провинция будет спасена, люди будут жить, растить детей, пить эль в таверне, а я буду связан долгом и страхом до конца дней, превратившись в Голлума, охраняющее кольцо.

Помотал головой, отгоняя образы.

— Нет, — выдохнул тихо.

Слово упало, как хрупкий фарфор на пол.

— Нет, не могу, — сказал уже громче, и голос окреп. — Я не хочу этого, господин Торгрим.

Поднял на старика глаза — тот не шелохнулся. Даже зрачки его застыли, вперившись в одну точку на полированном дереве стола, словно Торгрим окаменел.

Я молчал — тишина в комнате давила на мозги, звенела в ушах, хотелось сбежать, вырваться на свежий воздух, но вспомнил слова Клариссы: «Не смей опускать глаза».

Заставил себя спокойно подойти к столу и снова опуститься на стул. Выпрямил спину, поднял подбородок.

Принял решение, и должен достойно встретить последствия, какими бы те ни были, даже если сейчас этот старый голем встанет и свернет мне шею.

— Хм-м… — протянул Торгрим хриплым, по-настоящему старческим голосом.

Каменное сердце снял подбородок с рук, медленно потянулся к кубку. Пальцы сжались на серебряной ножке. Перед тем, как поднести вино к губам, Торгрим замер на несколько секунд, стрельнув в меня выцветшими глазами — взгляд был острый, но пустой, словно тот смотрел сквозь меня.

Опустил веки, отпил и кивнул — то ли мне, то ли собственным мыслям, подтверждая какой-то внутренний диалог. Поставил кубок на место с глухим стуком, сложил руки на груди, откинулся на спинку кресла и замер.

— Значит, нет, — произнес Каменное Сердце тихо и задумчиво, словно подводя итог.

— Нет, глава, не могу, — старался говорить твердо, но голос сел. — Не готов взять этот груз — я его не выбирал.

— Мы не выбираем, Кай. Мы ничего не выбираем, — Глава поднял на меня глаза.

В них плескалась тоска, смешанная с горькой насмешкой.

— Все, что есть в этой жизни — дано нам, навязано, всучено в руки при рождении — даже то, что отчаянно считаем своим. Статус? Ха. Статус присваивается. Мы уверены, что заработали его потом и кровью, но разве это наша заслуга, что мы родились с руками, способными держать меч, а не с гнилыми легкими? А стремление? Намерение?

Торгрим подался вперед, впиваясь в меня взглядом.

— Разве это неистовое желание, способное пробивать лбом горы — твоя заслуга? Или оно вложено в тебя, нарисованная на сердце руна? Духами, предками, самой Судьбой. Мы лишь сосуды, Кай.

Старик опустил взгляд на остатки мяса в тарелке.

— Взять этого горного тура — выбирал ли тот быть свободным, скакать по скалам, прежде чем его убили, освежевали, зажарили и подали нам с тобой на серебре? Выбирал ли он стать едой на нашем столе? А ты…