Трусарус отмахнулся, не дослушав.
— Повар, — процедил он, уместив в этом одном слове всё своё презрение. — Точнее, поварёнок, он мне не соперник. Еда есть еда, а пилюля есть пилюля, и спутать их способен разве что нищий голодранец.
Он прошёлся вдоль полок и поправил склянку, которую и трогать было незачем.
— Дешёвой похлёбкой ты приманишь бедноту, тут спору нет. Да только она и так берёт у нас по медяку. А раз продажи просели, значит, твои олухи за прилавком плохо втолковывают людям, чем проверенное средство лучше рыбьего навара.
Гойл сглотнул и всё-таки добавил то, ради чего и затеял разговор.
— Хвалят за дело, хозяин. Говорят, силы после его стряпни и впрямь возвращаются. Кое-кто из практиков с тощим кошельком уже берёт у нас меньше прежнего, потому что поесть им выходит дешевле.
Слово «дешевле» наконец заставило Трусаруса остановиться.
Гойл знал эту паузу. Хозяин уже шагнул было прочь, да застрял у полок, теребя бородку.
— Ладно, — буркнул Трусарус. — Раз эта помеха попортила мне отчёт, проверим, что там за чудо стряпают.
Наконец-то, мелькнуло у Гойла.
— Пошли завтра кого помоложе. Пусть купит у Винтерская пару блюд и того хвалёного бульона.
Гойл потянулся за пером, чтобы записать поручение.
— Узнай цену, до медяка, — продолжил хозяин, входя во вкус. — Вызнай, из чего стряпают. И проверь, не пихает ли он в варево запрещённых добавок; без них рыба каналы не выправит. Да про ту историю с ареной разнюхай, со зверем.
— Сделаю, хозяин.
— И запомни. — Трусарус от двери обернулся. — Заминка это, и длиться она будет недолго. Пройдёт пара дней — само наладится. Кому всерьёз лечиться, тот за пилюлей придёт. А супом пусть голытьба пробавляется.
Дверь лаборатории за ним хлопнула.
Гойл записал поручение и закрыл книгу.
Поддакнул. Утром пошлёт мальчишку: тот разнюхает про бульон и доложит. Вот только спокойнее от этого не становилось.
Он покосился в окно: народ всё валит к соседу, очередь и не думает редеть. В книге — одни убытки, и какой тут сезон? Не дурак же он…
Глава 3
Тряпка на лице сползала на нос, и приходилось то и дело поправлять её на ходу, чтобы видеть дорогу.
Замотался я не из любви к маскарадам. Голова в три слоя тряпья, прорези для глаз, и крадусь через ночной парк в виде уличного ниндзя — всё ради того, чтобы ни одна душа не опознала во мне того, кто ходит по ночам к каменным демонам и возится с их рогами. Делец Ив Винтерскай, что средь бела дня торгует рыбой и концентратом, и этот замотанный силуэт никак не должны были оказаться одним человеком.
Парк спал. Фонарей здесь не ставили, и весь свет шёл от луны, которая заливала дорожки серебром и подсвечивала клумбы, кем-то заботливо подстриженные. В кустах возилась ночная мелочь, а на повороте аллеи кто-то невидимый шуршал в траве, недовольный, что я нарушил его покой.