— Закрой пасть и шагай, пока берцем под зад не получил, — буркнул он, но дергать меня за цепь перестал.
Они все так предсказуемы. Стоит показать им, что тебе не страшно, что их хваленая система запугивания на тебе сбоит, как они моментально теряются. Начинают злобствовать, включать бычку, но внутри у них колышется тупая, первобытная растерянность.
Металл приятно холодил запястья. Наручники, решетки, эта серая роба, конвой — всё это казалось мне просто декорациями к чертовски хорошему, дорогому спектаклю.
Они думали, что заперли меня. Думали, что отобрали свободу. Какое примитивное, плоское мышление.
Мой разум, мой контроль, моя воля — это то, что ни одна бетонная коробка не способна удержать.
Вы можете запереть мясо и кости, но вы никогда не поймаете то, что сидит у меня в голове.
Меня привели в следственную комнату для свиданий. Стандартный отстойник: крашеные пластиковые панели, два прикрученных к полу стула и толстое, мутное оргстекло, разделяющее комнату надвое. Стекло было густо исцарапано чьими-то кольцами, ногтями и матерными надписями.
По ту сторону сидел он.
Мой многоуважаемый отец. Вадим Петрович.
Боже, как же он сдал. Намного сильнее, чем я помнил по нашей последней короткой встрече.
Волосы, которые он всегда так тщательно стриг в дорогом барбершопе, окончательно поседели и торчали какими-то неопрятными клочьями. Под глазами залегли глубокие, почти черные тени, а широкие плечи дорогого итальянского костюма как-то жалко, по-стариковски опустились.
Он не смотрел мне в глаза. Его взгляд был прикован к моим скованным рукам.
Человек, который всю жизнь строил из себя непогрешимого титана, вершителя судеб и финансового бога, сейчас выглядел как побитая дворовая собака.
Я сел на жесткий стул, вальяжно закинув ногу на ногу, насколько позволяли казенные брюки. Снял трубку старого пластикового телефона, висевшего на стене, и прижал к уху. Стал ждать.
Отец с трудом, словно трубка весила тонну, поднял свою сторону.
— Привет, папа, — я улыбнулся так широко и искренне, как только мог. Мой голос звучал идеально ровно, бархатисто, без единой нотки дрожи. Ни тени обиды, ни грамма раскаяния. — Рад, что ты заглянул на огонек. Тут, конечно, не Хилтон, но чай вроде не разбавляют. Как твои акции? Все еще растут?
— Я пришел не ради твоих блядских шуточек, Кирилл, — его голос слегка дрожал, хотя он отчаянно пытался включить свой фирменный директорский тон, перед которым трепетали министры. Получалось хуёво. — У нас мало времени. Говорить будем быстро, и это... это всё, что я могу для тебя сделать. Слышишь меня? Больше не проси ничего. Я поднял старые связи в ведомствах. Тебе сделают чистые документы. Полная смена личности, другое имя, чистая биография. Деньги уже переведены на офшорный счет в банке. Ночью тебя вывезут через границу. Коридор готов. Это твой последний шанс, Кирилл. Единственный. Если ты, идиот, останешься здесь и пойдешь под суд — я тебе больше не помощник. Я умываю руки.