Вечером за семейным ужином глава семьи проинформировал свою боевую подругу о благоприятном развитии ситуации, но с нюансами:

— Так что, военное положение у нас отменяется?

— Нет, Ленок, пока цыгане не уберутся из посёлка, будем жить как в осаде.

— А потом…

— А потом будем ходить сторожко, как по лесу. Не по тому, который тут, а по настоящему, где медведи водятся. И кому попало двери открывать не будем. И детей научим. Кто его знает, что в головах у этих.

— Фролов, это всё хорошо, но ты понимаешь, как рисковал? По краю прошли.

— Еще не прошли пока. И да, понимаю. Но по-другому было нельзя, ты не представляешь, какой тут мог вырасти рассадник всякой гадости. Не буду повторяться.

— А тебе как всегда больше всех надо. Потише жить не пора попробовать хотя бы?

— Так надо было. Закроем тему.

Лена как умная женщина и грамотный манипулятор интуитивно понимала, когда можно продолжать выносить мозг, а когда опять табуретка в щепки. Её муж был типичным мужчиной, что бы он о себе не думал, достаточно управляемым и заботливым. Посему чай пили супруги молча и вполне мирно.

В начале апреля в кабинет Фролова очень неожиданно позвонил мужчина с очень знакомым голосом, настолько неожиданно, что Пётр сначала не нашел слов:

— Добрый день. Могу ли я услышать господина Фролова?

— Э-э-э, то есть да-а-а.

— Пётр, ты что ли? А чего мямлишь, словно не узнал! Привет!

— Здравствуй, отец.

— Я сегодня мимо вас еду. Давай к вам заскочу! Не против?

— Не против. Заезжай. А ты на чём?

— На колесах. Диктуй адрес.

— Не, на карте нашей улицы нет, не найдешь. Подруливай к центральным проходным Чермета к восемнадцати, а оттуда поедем к нам домой.

— Вот ты хитрован! Решил отца в качестве такси использовать? Ну да ладно, прокачу с ветерком. — Голос отца, сто лет не слышанный излучал оптимизм и бодрость. Но никаких чувств в душе Фролова он не затронул. Может у этого тела и были когда-то сыновние чувства, но та петрушка, какая приключилась в его мозгах в далеком уже восемьдесят пятом их погасила.

Впрочем, воспоминания о родителях при всей их информативности не несли намёка на какую-то теплоту после отъезда Петра в институт. Вылетел как птенец из гнезда, и был сразу вычеркнут из жизни мамы-папы, занявшихся устройством собственной личной жизни. В меру их сил и по отдельности. Мать еще как-то пыталась поддерживать видимость родственных уз, в основном посредством писем и открыток, а отец и вовсе ушел в режим молчания. А тут проявился, не сотрешь. А главное, где телефон узнал? Разве что у бывшей жены. Ей Пётр писал про смену места работы и жительства, присылал номер рабочего телефона.