Подергала за рукав куртки, бровки умильно вскинулись домиком, смотрит от плеча, снизу-вверх. Ну, что за прелесть!

— Уже рядом, — заговорщицки шепнул я в ушко, чувствуя себя этаким Дедом-Морозом.

Свернули в, наверное, самый известный ленинградский проходной двор — здесь режут с Невского на Желябова, к той самой пышечной и Дому ленинградской торговли. Но вместо того, чтобы топать слева от Кирхи, я начал вспахивать неглубокую снежную целину, обходя здание с другой стороны.

— Там же тупик! — с недоумением воскликнула Томка.

— Только не для нас, — я посмотрел на нее чуть свысока, а потом воспользовался моментом ее растерянности и быстро чмокнул в аккуратный носик.

— Еще! — глаза ее светились счастьем, и цвет их был уже неважен.

Я прильнул к мягким губам, остро сожалея о том, что мы на зимней улице, а не в теплой безлюдной квартире.

Впрочем… Осталось каких-то метров пятьдесят. Поэтому целовались мы не долго — минут пять, а потом я подвел девушку к неприметной двери в стене и достал набор отмычек. Современные замки они не берут, но все довоенное с ними открывается влет.

Хотелось воровато оглянуться на окна жилого дома за спиной, но это было лишним. В конце концов, из Кирхи есть аж четыре выхода, и, если что, гоняться за нами будет милиция, а не Хунта. А вот Томка, сразу поняв, что я задумал, взволновано охнула и принялась испугано озираться.

Престарелая дверь не смогла оказать достойного сопротивления — раз, два, и я уже тяну ее на себя.

— Прошу, пани, — гостеприимно позвал девушку за собой.

Она постояла, прикусив губу, пару мгновений, а потом, отбросив все колебания, шагнула следом.

Чего было в этом больше?

Доверия мне? Той беспечности советских подростков, что не ждет гадостей от окружающего мира? Или же извечного женского любопытства, что сильнее осторожности?

Я не знал.

Прошли по темному коридору. Позвякивая связкой, я нащупал замочную скважину в следующей двери.

— Что там? — Томка взволновано задышала мне в затылок.

Я молча распахнул створку. На нас пахнуло легким запахом хлорки. По щекам, согревая, прошелся теплый и влажный воздух.

Мы, держась за руки, сделали несколько осторожных шагов вперед, выходя из-под трибун. Прямо под нами, казалось, повисла чаша бассейна, в рассеянном свете — чуть зеленоватая, словно в нее залили не воду, а стекло. Было темно, но не мрачно, и очень просторно — именно в таких местах порой украдкой живут чудеса.

— Ой… А я купальник не взяла, — Тома опустилась на колени и потрогала воду. — Теплая!

Почти невидимая до того гладь пошла легкой рябью.

— Жаль, можно было бы с вышек попрыгать, — я прищурился на парящую под далеким потолком десятиметровку, заново переживая детский страх, а потом махнул рукой в сторону высоких окон-арок за трибунами, — нам туда.