— Будут, — твердо сказал Андропов, — и «ласточки» прилетят, и «вороны». Константинова из Парижа как раз отозвали. Пусть дома пока поработает. Он, говорят, в морской форме для женщин неотразим. Борис, у тебя какие мысли?
— Что спрашивать-то у «Сенатора» будем?
Андропов с легкой улыбкой посмотрел в окно:
— Есть у меня один вопрос. Его и задам.
Глава 12
Суббота, 21 января 1978, день
Ленинград, Красноармейская ул.
— Ну, не буду мешать, — завершила свое краткое сообщение Тыблоко. Она даже не пыталась скрыть ехидную улыбку. — Дерзайте. Хуже, чем было, вы агитбригаду все равно не сделаете.
Дверь за ней прикрылась, и я остался наедине с недоумевающим классом. Почти наедине — у самого выхода притулилась на стуле, пытаясь стать невидимкой, классная, да по центру сидела отрабатывающая свою роль «завуч по внеклассной» и рыжая Мэри при ней.
Я вспрыгнул на сцену.
Из актового зала на меня с молчаливым скепсисом смотрели перекормленные топорной пропагандой дети.
Что им сказать? Как расшевелить?
Я громко хлопнул в ладоши.
— Мы начинаем, — произнес самым будничным тоном и сел, скрестив ноги, прямо на пол. — Попробуем сегодня разобраться в одном вопросе. Важном вопросе. Алена, прошу.
На сцену по ступенькам неторопливо поднялась наша солистка — единственный человек, с которым я поделился своим замыслом. Я вжал тугую клавишу, и из динамика полилась знакомая мелодия.
— Бессаме, бессаме мучо… — легко полетел по залу хрустальный девичий голос, и на задних рядах кто-то негромко захихикал.
Я мысленно поморщился — будет нелегко.
Отзвучали — прекрасно отзвучали, два куплета. Я вдавил «стоп» и встал, глядя поверх голов, куда-то далеко за белый мрамор с фамилиями.
— Сороковой год, — уронил негромко и задумчиво, — еще в целом мир, но над Землей уже встают коричневые тени. Где-то на далеких границах загораются первые пожарища. В воздухе витают предощущения большой, кровавой войны. Тогда и родилась эта песня-предчувствие, песня-проводы. Бессаме мучо — значит «целуй меня крепче». Почему она просит об этом? — я сделал небольшую паузу, а потом, возвысив голос, продолжил. — Да потому, что эти проводы для миллионов станут проводами навсегда, и вкус последнего поцелуя — это, порой, все, что останется у женщины от ушедшего мужчины.
— Сороковой год, — повторил я мрачно и прогулялся вдоль авансцены. — Очень скоро и на русском языке зазвучит песня-прощание. Нет, там другие слова и другая мелодия, но наши дедушки и бабушки пели о том же. Послушаем?
Я наклонился и снял вертушку со стопа.
— Темная ночь, — с шипением и шелестом поплыло из динамика, — только пули свистят по степи…