Зацепит? Нет?

Вслушиваются ли, быть может — впервые в жизни, в эту песню?

Я стоял, страшась встретиться взглядами с одноклассниками.

— … как я хочу к ним прижаться теперь гу-ба-ми, — прикрыв глаза, я тихо-тихо наложил свою молитву на голос Бернеса и опять нажал кнопку.

Встал лицом к тишине зала.

— А мужчины… Почему они уходят? Да потому, что бывают такие моменты, когда мужчины, если они, конечно, мужчины, должны браться за оружие. Потому что им есть что защищать и есть кого защищать, — я зло усмехнулся и впервые позволил себе посмотреть в глаза сидящих. — Помните, мы ездили на Пулковские высоты перед девятым мая? Ара, ты запомнил, когда мы становимся мужчинами? — Я покивал своим мыслям, а потом жестко отчеканил: — Да, именно тогда — когда находим, что будем защищать.

Слушают! Никто не ухмыляется глумливо, не глядит безучастно в пол. Да, еще не готовы верить, но уже слушают.

— Что мы готовы защищать? Кого? Кто наши герои? Поговорим сегодня об этом. Ведь нам есть что сказать?

Я медленно поднял руки и опять громко хлопнул.

Сел, свесив ноги, на край сцены, глядя в глаза напротив. Много-много серьезных глаз напротив.

— Вот как-то так, ребята… Между хлопками было начало нашего выступления, — я посмотрел на часы, — первые пять минут. Остальные двадцать пять мы должны сделать вместе. Не надо ждать, пока кто-то вложит нам чужие слова на язык. Мы должны говорить сами.

В третьем ряду кто-то отчетливо хмыкнул.

Я спрыгнул вниз и неторопливо, демонстрируя так недостающую мне уверенность, прошелся по проходу.

— Сема, — вздернул бровь, — тебе что, действительно нечего сказать? У тебя нет своего героя?

В его глазах что-то мелькнуло.

— Кто? — навис я над ним, — говори.

— Хара, — словно через силу вытолкнул он.

— Отлично, — кивнул я, принимая, — будешь Виктором. Как раз и типаж похож. Встань, Хара.

Вытащил его в проход и обошел по кругу, оценивающе разглядывая. Он смотрел на меня как на пришельца.

Остановился напротив и, глядя глаза в глаза, ткнул пальцем в грудь:

— Ты — Виктор Хара. От других людей ты отличаешься тем, что твои пальцы порой живут своей жизнью, и тогда они извлекают музыку из ветра, девичьих теней и звездного света. И вот палач хунты отрубает тебе кисти.

Я отступил на шаг и помолчал. В зале висела мертвая тишина. Меня не только слушали — меня разглядывали.

— И ты, Виктор, должен выдохнуть ему в лицо свое сокровенное — «и выбор прост — свобода или смерть». Иначе — все зря. Все! Ты понял?

Побледневший Сема заторможено кивнул.

— Запомни, что ты чувствуешь. Запомни, как вызвать это чувство. Это твой якорь. Когда перед тобой встанет серьезный выбор — вспоминай о нем.