Год-два назад я бы испугался за целостность кокона, которым кропотливо оплел свой затхлый мирок.

Сейчас же сердце дерзко, по-мальчишески кричало «хочу любить!», и мне нечего было противопоставить этому горячему зову, рвущемуся из самой глубины души. Поэтому я просто ткнулся в темечко губами и, глубоко вдохнув запах волос, замер. В ушах будто зашумело море.

Мы молчали, и мне было хорошо и покойно.

Потом я отодвинулся и взял ее покорную кисть. Пальцы оказались холодными, и мне пришлось припрятать их между ладошками.

— Понимаешь, — начал я осторожно подбирать слова, — что сделано, того уже не исправить. И пусть…

— И как дальше жить? — бесцветно спросила она, все так же упорно глядя вниз.

Я замер, вспоминая.

«Ты самая красивая», — неискренне шепчу в ухо, а пальцы уже торопливо теребят пуговичку на блузке.

«Я обязательно позвоню», — киваю в закрывающиеся двери ободранного «Икаруса», и, чуть выждав, метко забрасываю скатанную бумажку с номерком телефона в оплеванную урну.

«Дети спят уже?» — и, деловито отводя глаза на вешалку, — «мне срочняк подкинули, жрать хочу — не могу…»

— Как жить… — растерянным эхом повторил я, а потом решительно выдохнул, — да просто жить! Жить, Томка! Это ж так здорово! Только давай договоримся не петлять по дороге, и вот тогда жизнь будет нам в радость.

Она слушала, водя тонким пальцем по одеялу, а потом подняла на меня поблескивающие влагой глаза:

— Ты… А ты сможешь простить?

На скуле нарисовалась влажная дорожка. Я мягко провел пальцем, стирая, и, улыбнувшись, кивнул:

— Да, прощаю, — помедлил и добавил, — не с легкостью, но с радостью. Правда.

Она с облегчением выдохнула, потом чуть слышно шмыгнула носом и попросила с едва заметной укоризной:

— И не торопи меня. Мне ведь не просто.

Я развел руками:

— Извини… Мне просто нравится слышать твой голос и радостно видеть тебя. Тебя это не обижает?

— Нет, — мотнула она довольно головой и улыбнулась с легкой иронией, — слушай на здоровье. И… мне с тобой тоже очень хорошо.

Четверг, 06 октября 1977, утро

Ленинград, ул. Чернышевского

— Za ushko da na solnyshko… — Фред медитативно покачивался с пяток на носки и обратно у приколотого к стене изображения уха формата А4.

— Ja, ja, Kemska volost, — отозвался развалившийся в кресле Джордж.

— А кто будет солнышком? — невинно вопросил Карл от окна.

— Явно не мы, да? — фривольный тон Джорджа намекал на какую-то непонятную Синти игру слов.

— А жаль, отчетливо жаль…

— О чем эти клоуны базарят, Фред? — Синти за последние недели вполне освоилась в компании «архивариусов», которые сошли ей за подружек.