Потом ему в голову пришло, что и настоящий Наполеон из учебника истории где-то здесь отметился. Не конкретно на этом холме, а вообще. То есть в этих местах. Суки, не сидится всяким Гитлерам в своих Европах, лезут со своими амбициями в наши реалии. В оставленном им настоящем (глядя отсюда — в будущем) тоже начиналась нездоровая движуха с науськиванием украинцев на Донбасс, тоже какие-то далеко идущие планы у господ европейцев. И никто не знает, куда это заведет. Власти незалежной и её население с подачи платных идеологов уже потеряли берега и Крым. Берега образно, Крым навсегда. А корни отсюда растут, а то и еще глубже, из Британии, из Австро-Венгрии, а то и вообще из Речи Посполитой.

— Братцы, а ведь как здесь был бы уместен пулемёт, а? — В полководцы записался еще один товарищ.

— Если у них не будет танков. Причешут, как в прошлый раз на речке, будем драпать, сверкая пятками, — Возразил из седла своего чистокровного скакуна граф Алексей.

— Тоже неплохой вариант. У нас сейчас пулемет ручной, бежать будет легче.

— Это да, с пулемётом справно было бы. Как Генка рассказывал со своей березы, по всем этим контуженным и обосравшимся вдарить изо всех стволов было бы хорошо. Только тогда батарею эту придется бросать. С ней нам кабы не труднее, чем с «Максимом» будет. Он хоть на колесиках. Был.

— А знаете, чего! — Вклинился герцог Генка. — А если «Максима» на взгорке поставить, а потом бросить, то и пуль в фашистов пошлем больше, и убегать будет быстрее.

— Ага, верно баешь. Только забыл, что мы станкач наш отдали. По-новой выпрашивать почнешь? Так не отдадут. Тем более, что ты его бросать собрался. Гансам проклятым в подарок.

— А если его заминировать, то гостинчик получится на загляденье! — Не унимался Геннадий.

— Уймись. Всё, нет у нас «Максима». — Парамонов сказал достаточно жестко, даже сам это почувствовал, а потому смягчил, — но мыслишь ты верно, будет из тебя толк. Только смотри, не погибай. Пока всех фашистов не перебьёшь, живи.

— Да как я их всех один?

— Не бойся, помогут.

И все, кроме Генки почувствовали второй смысл в его словах. Он не сказал «поможем», председатель намекнул на конечность бытия трёх взрослых мужчин. Никто из них не считал себя бессмертными, никто не планировал жить вечно.

А Парамонов вдруг и впервые за все эти дни поймал себя на одной странной мысли. В обществе принято говорить о недопустимости угрозы жизням детей и женщин. Даже в прессе всегда подчёркивают о потерях не просто среди мирного населения, а конкретизируют про стариков женщин и детей. Мол мужчины гибнут — это нормально, а всем остальным становиться жертвами войны нежелательно. Но царапнуло не это, а другое. Он и его товарищи считали совершенно нормальным участие Генки в их личной войне. Да и в книжках сплошь и рядом описываются подвиги детей, по полной программе используемых взрослыми в качестве если не пушечного мяса, то разведчиками и связными. И это считалось нормальным. Нормальным тогда, нормальным потом, в мирное время. Рассказы про пионеров-героев, воспитание подрастающего поколения на героизме тех, кто не дожил до победы.