Мои пальцы потянулись, сцапали кольцо и снова надели его на безымянный правой руки.

— Да хуй тебе, Лисовский. — Мрачно выдохнула я, глядя в его чуть побледневшее лицо с убито прикрытыми глазами. — Что-то я тебя не узнаю совсем. Вообще не понимаю. Ты чего на себе крест поставил, что ли? Да хуй тебе, я с этим не согласна. Ищи давай себе мотивацию.

— Иди на хуй, дура ебанутая. — Последняя попытка отогнать меня от себя и я едва сдержала улыбку. — На хуй иди, сказал. Не люблю я тебя. К папаше твоему подобраться хотел, «Радон» нагнуть и отыметь трахая тебя во всех позах, поняла? Поняла реальный расклад? На хуй пошла отсюда.

— И снова нет. Нет стимула в тебе, Лисовский. — Склонила голову, задумчиво глядя в его лицо. — Сам не нашел, хочешь я тебе его дам?

— Ты совсем ебанулась?

— Так хочешь?

— Ксень… тебе двадцать пять… малыш, не порти себе жизнь. Не порти, прошу. Я сяду. Это сейчас кажется, что все это пиздец романтика какая, а пройдет время… ты здесь, я там… Чудо мое, поверь взрослому дядьке…

Звучная, сильная, до исступления пощечина. Мои дрожащие пальцы цепляют его подбородок, заставляя его лицо повернуться ко мне. Зло выдохнула, прищурено глядя в потемневшие глаза:

— Ты, сучара, из-за меня сядешь. Двадцать пять мне, пятнадцать, пятьдесят, мне похуй. Ты взял на себя удар, который и предназначался тебе, но по ошибке его взяла я. — Подавила слезы отчаяния. — Взял молча, чтобы не истерила и не сопротивлялась, гонишь отсюда, отнимаешь кольцо, врешь, что не любишь и не любил и ты действительно ждешь, что я поверю? Поступки важнее слов. Ты ими все сказал. И чего же ты ждешь сейчас? Что поверю? Что отступлюсь от тебя? Никогда. Никогда не отступлюсь. — Краткий миг и моя беспощадная ложь во спасение. — Сука, я беременна от тебя. Захотелось меня так же морально убивать, чтобы отогнать? Ну, чего молчишь-то, козел?

— С… ср… срок?..

— Три недели.

— Ксюш… Прости меня…

Еще одна пощечина. С ненавистью и злостью. Он все еще не понимает. Все еще не понимает!

— Чудо ты мое… Ну-ну… успокойся, моя… Все. Все хорошо. Да хорош меня пиздить, скудоумная!

Прокатило. Стимул появился, это было заметно в серебре глаз.

А потом и в смене адвокатов. В смене обстановки, в новых фигурах в уголовном процессе.

Предстояло самое тяжелое — повторить ложь моей семье. Я около часа сидела в машине возле дома и собиралась с силами. Кирилл позвонил, сказал не дымить так в открытую. Легко так сказал, почти весело. Они списали его со счетов. Придется записать обратно. Я заставлю.

Когда я вошла на кухню, где Кир пил кофе и рассказывал папе перебирающему документы о делах в «Радоне», я села на стул напротив них и негромко, но твердо попросила их уделить мне пару минут. Они напряглись. Понимали, что что-то сейчас пойдет не так. Понимали по моему бледному лицу и напряженному взгляду в глаза отца. Первым нарушил паузу папа.