Значит, я лежал в некоем подобии лазарета на корабле.

И ещё речь парня.

«Дык, сверзились, за попом».

Так в моём времени не говорили даже в самой глухой деревне.

По отдельности каждую мелочь я мог бы объяснить. Вместе они складывались в диагноз, который мне очень не хотелось ставить.

Я приподнялся, переждал дурноту и дотянулся взглядом до переборки у шкафа. Там белел приколотый лист, исписанный от руки, красивым почерком с завитушками. Опись лазаретного имущества. Писарский почерк, ять через слово. А в самом низу дата.

«Июля 2 дня 1817 года».

Тысяча восемьсот семнадцатый год…

Больше в вертикальном положении я находиться не мог, а потому лёг назад. Меня заколотило, по спине пошла испарина, сердце зачастило. Телу надо дать пережить эту новость, хотя голове надо было оставаться спокойной.

Отставить панику, доктор. Работаем с тем, что есть.

А есть у нас вот что. Я умер и очнулся в чужом молодом теле, на корабле, за два века до собственного рождения. Звучит как бред, любой психиатр с удовольствием поставил бы мне диагноз. Только бред не пахнет дёгтем, не качает койку и не бьёт в колокол время от времени. Слишком уж подробно для бреда.

Значит, принимаем как рабочую гипотезу и живём дальше. Опасность теперь другая. Я ничего не знаю ни про место, где оказался. Ни про этого Андрея Ильича, в чьём теле я, по-видимому, нахожусь. И любой мой неверный шаг здесь заметят. А заметив, определят меня самое малое в лечебницу для душевнобольных. Про худшие варианты в этом веке я тоже наслышан.

Единственное моё преимущество, как ни странно, мой пробитый затылок. После такого удара провалы в памяти никого не должны удивить.

Наверное. Утром осторожно проверю на том самом парне.

А пока спать. Организму надо набираться сил.

* * *

Утро началось с запаха каши.

— Проснулись? — обрадовался вчерашний паренёк. — Я каши принёс, велено вас кормить, как глаза откроете. Кушайте, Андрей Ильич, кушайте, вам сила нужна.

Каша была ячневая, разваренная, с куском масла. Я принялся за еду, и осторожно начал свою разведку.

— Ты уж не серчай, любезный, — заговорил я между ложками. — Голова после удара как решето. Тебя как звать, напомни.

Удивительно, но сам я начал говорить на местный лад без каких-либо усилий. Похоже, память предыдущего владельца тела позволяла мне владеть этим языком.

— Дык Прошка я! — парень прижал ладонь к груди и, кажется, даже обиделся. — Служитель лазаретный, при вас же состою, почитай с самого прихода вашего! Неужто забыли?

— Кусками помню. Что-то ясно, а что-то как отрезало.

— Ох ты ж… — Прошка сочувственно поцокал языком. — А вы не пужайтесь, Андрей Ильич. Опосля эдакого удара, сказывают, иные и родную мать не враз вспоминают. У нас в деревне мужика бревном приложило, дык он опосля цельный месяц жену чужим именем звал. За это она ему чуть ещё раз по голове не ударила! Но отошло потом. И у вас отойдёт!