Глава 3
Гардемарин постучался в дверь, дождался глухого «Войдите» и посторонился, пропуская меня вперёд.
Я перешагнул комингс, высокий порог, поклонился и доложился, собрав слова из того, что успел наслушаться на палубе.
— Честь имею явиться, ваше высокоблагородие!
Капитан сидел за столом у кормовых окон. На столе было полно бумаг. Поверх ближней стопки лежал лист, исписанный густым почерком Ивана Ивановича. Я уже знал его по аптечным ярлыкам, так что узнал сразу. Рапорт дошёл по назначению.
Головнин что-то писал, и пока что даже голову не поднял. Я стоял и по привычке осматривал его. Столько читал про Головнина, а тут выпал шанс увидеть его вживую. Ему лет сорок с небольшим, плотный, шея короткая и крепкая. Лицо тёмное от ветра, у глаз белые лучики морщин. Как у людей, которые привыкли много щуриться. Дышал он ровно, двигался скупо. Здоров, вынослив и запас прочности у этого организма такой, что дай бог каждому.
Я видел много его портретов. Ещё в прошлой жизни, в книгах по истории, которые глотал залпом. Гравюра, мундир, подпись мелким шрифтом под ней.
А теперь этот человек сидел в трёх шагах от меня. И от него зависело, останусь ли я на корабле.
Сердце у меня застучало сильнее, и я поймал этот сбой с усмешкой. Раз волнуется тело, значит, я живой.
— Подлекарь Вершинин, — Головнин отложил перо, сесть мне не предложил. — Читаю о вас, сударь, второй день. Занятное выходит чтение.
Он поднял на меня глаза. Взгляд был очень похож на взгляд строгого экзаменатора. Когда тот смотрит и ждёт, где студент ошибётся.
— Лекарь пишет, вы больным сказались. Слабость, мол, кровопускания не снесёте, — он указал на лист бумаги. — А ввечеру того же дня вы матросу перебитую ногу к доске правили. Откуда же силы взялись, господин подлекарь?
Врать этому человеку было нельзя. Такие как он враньё чуют кожей. Правда у меня имелась одна на двоих с прежним Вершининым, и я выбрал из неё ту половину, которая была моей.
— Виноват, ваше высокоблагородие. Лекарю я сказался слабее, чем был. Кровопускание после ушиба головы свалило бы меня совсем, вот я и уклонился, как сумел. А к Фёдорову встал, потому что рядом другого умеющего не случилось.
— Стало быть, старшему вы солгали.
— Стало быть, солгал, — я выдержал его взгляд. — Больному от моей лжи вышла польза, казне сбережён работник. Взыскание готов нести любое.
Головнин внимательно оглядел меня. Повисла тишина. В кормовые окна било солнце, где-то над головой громко топали и волокли что-то тяжёлое. Я стоял ровно и молчал. Кто первым заговорит, тот и слабее. Это правило я вывез ещё из прошлой жизни, из кабинетов начальства.