Фёдоров очнулся в середине перевязки и поглядел на нас мутным взглядом.

— Вашбродь… — громко прошептал он. — Ногу-то… оставят?

Ему стоило бы говорить потише. Потому я шикнул, а потом добавил:

— Не отдадим мы твою ногу. Ежели лежать будешь смирно и пить всё, что Прохор подаст. Спи, братец.

Он послушно закрыл глаза. Доверие больного, самое старое лекарство из всех, что я знаю, работало и в этом веке исправно.

И тут за переборкой скрипнула палуба.

Мы с Прошкой замерли разом, он со склянкой на весу, я с поднятой рукой. Шаги, неспешные и тяжёлые, раздавались в коридоре. Под дверью дрогнула полоска фонарного света. Я успел прикинуть, что говорить, если войдёт лекарь, и понял, что говорить нечего. Эту сцену не объяснить уже никакой переноской.

Шаги помедлили у самой двери. Постояли.

И двинулись дальше. Вахтенный просто обходил корабль.

Прошка громко выдохнул.

— Готово, — шепнул я. — Пойдём спать.

* * *

Разбудил меня громкий стук в дверь, когда за бортом только серело.

— Вершинин! — рявкнули снаружи. — К капитану! Живо!

Я сел на койке, мгновенно проснувшись. Вот и бумага дошла. Вместе со вчерашним дополнением про Фёдорова.

Странное дело, страха у меня не было. Была только злость. Меня будут судить по бумаге человека, который вчера прописал раненому кровопускание. Что ж. Поглядим, чем судит Головнин, бумагой или делом. По книгам его выходило, что делом. Но вот как будет обстоять дело вживую — другой вопрос.

Я одевался, одновременно думая про Фёдорова. Кровопускание ему назначено на утро. Утро вот оно, уже наступило. Ежели меня продержат у капитана час, Иван Иванович успеет отворить парню кровь, и вся моя ночная работа пойдёт насмарку.

У трапа меня ждал вахтенный гардемарин, совсем ещё мальчишка, и глядел на меня с жадным любопытством.

Мы вышли на палубу. Команда уже всё знала, новости на корабле разлетались быстро. Кто-то смотрел с ухмылкой, кто-то с сочувствием, а щербатый матрос у борта перекрестил меня вслед.

Мы прошли мимо шканцев, и я посмотрел на выдраенную до белизны палубу. Невольно провёл аналогию с операционной. Если в операционной такой же порядок, значит, заведующий своё дело знает. С кораблём так же: отвечал за это один человек — капитан.

И капитан тут — человек великий.

Сам Головнин.

У кормовой надстройки гардемарин остановился и понизил голос.

— Вы уж там покороче отвечайте, господин подлекарь. Василий Михайлович с утра гневаться изволил.

Я посмотрел на дверь.

Сейчас я встречусь со значимой исторической личностью. И этому человеку решать, быть ли мне на этом корабле.

Что ж, вперёд!