— И всё?
— Нет, не всё, и вот это запомните крепче прочего, — сказал я и поглядел ему в глаза. — Как перетянули, тотчас заметьте себе время. По склянкам, по солнцу, как угодно. И скажите вслух всякому, кто рядом: перетянуто тогда-то.
— Зачем?
— Затем, что перетянутая рука или нога живёт часа два. После она умирает, и её придётся отнять. И бывает, что человека приносят с перетяжкой, а никто не помнит, когда её наложили, а лекарь стоит и гадает.
Врангель слушал очень внимательно.
— Записать бы, — сказал он.
— Записывайте. И вот вам на нынче всё, больше не дам, потому что вы забудете.
— А завтра?
— А завтра переломы. Ежели время будет.
Он поднялся и вдруг протянул мне руку.
Я поглядел на эту руку секунду дольше, чем следовало.
Мичман, барон, подавал руку подлекарю из мещан. По здешним понятиям пустяк, а всё же кое-что.
И я пожал.
* * *
В лазарет я вернулся в девятом часу. Ещё с трапа я услышал, как наш лекарский слуга Прошка с кем-то разговаривает.
Голос был его, а слов я не разобрал. Говорил он тихо и ласково, как говорят с малым дитятей.
Я спустился, и разговор оборвался.
Прошка стоял посреди лазарета спиной к моему сундуку, руки за спиной, и глядел на меня с такой радостной готовностью, какой я за ним отродясь не замечал.
— Андрей Ильич! А я вас жду.
— Ждёшь?
— Жду! Тут вот… это… Фёдоров ногу разрабатывал, я ему считал. Сто раз.
— Ну и хорошо.
Я снял сюртук и повесил его на гвоздь, а сам смотрел.
Фёдоров лежал на своей койке и давно спал, я это слышал по его сопению.
— С кем ты говорил?
— Я? — Прошка вытаращил глаза. — Дык ни с кем, вашбродь. Сам с собой. Я, знаете, привычку взял сам с собой разговаривать. Глупость такая.
— Давно взял?
— Дык… сызмальства.
Врал он скверно, как врут люди, которые редко это делают.
Я прошёл к своему сундуку, и Прошка немедленно очутился между мной и сундуком, причём проделал это так проворно, что я даже позавидовал.
— Вашбродь, а вы ужинали? Я вам принесу!
— Не хочу.
— Дык вы с утра ничего! Я мигом сбегаю.
— Прохор.
— Я!
— Отойди от сундука.
Он не отошёл.
Он стоял, вцепившись руками за спиной в крышку, и лицо у него на моих глазах сделалось несчастным.
И вот тут из сундука раздался звук.
Тихий, короткий и совершенно отчётливый.
Глава 19
В сундуке, поверх моей запасной рубахи, сидел кот.
Чёрный, с драным ухом и наглыми жёлтыми глазами. Кот поглядел на меня снизу вверх, зевнул во всю пасть и принялся умываться с самым невозмутимым видом.
Я закрыл крышку и обернулся к служителю.
— Прохор.
— Я не виноватый, вашбродь!
— Кот в моём сундуке, лежит на моей рубахе. Объясняй.
Прошка засопел и стал разглядывать настил.